Чайна Мьевилль 
В поисках Джейка 

Книга оцифрована специально для библиотеки  http://lib.rus.ec
«В поисках Джейка »: Э: Fanzon; Москва; 2016
ISBN 978-5-699-91446-3
Аннотация

«В поисках Джейка» — первый сборник рассказов Чайны Мьевиля, признанного мастера фантасмагорической прозы. Каждый рассказ — маленький шедевр, раскрывающий все грани таланта писателя: яркие образы, изящное владение словом и неподражаемый стиль. Каждый рассказ — еще одна ступенька, уводящая читателя в мрачный, сюрреалистичный, причудливый мир безграничной фантазии.

Чайна Мьевиль

Джейку

В поисках Джейка
© Перевод Н. Екимова

Не знаю, как я тебя потерял. Помню только, как долго искал тебя, лихорадочно, отчаянно… Почти с ума сходил от тревоги. А потом я тебя нашел, и все опять стало хорошо. Только я потерял тебя снова. Как это вышло, ума не приложу.
Я сижу здесь, на плоской крыше, которую ты наверняка помнишь, и смотрю вниз, на опасный город. Ты, конечно, помнишь, что вид с моей крыши открывается скучный. Вблизи нет ни парков, которые прерывали бы монотонность застройки, ни башен, стоящих хоть какого-нибудь упоминания. Одна сплошная, непрерывная поперечная штриховка кирпичей и известки, хаотическая монотонность проулков, которая тянется от моего дома до самого горизонта. Я был сильно разочарован, когда только въехал сюда; я не видел потенциала, заключенного в ландшафте. Не видел до самой Ночи Костров.

Только что я ощутил порыв холодного воздуха и услышал хлопки мокрого белья на ветру. Конечно, я ничего не видел, но знаю, что мимо пролетел кто-то из ранних пташек. За силуэтами газгольдеров уже сгущается темнота.
…В ту ночь, пятого ноября, я поднялся на крышу и смотрел, как всюду вокруг меня с грохотом рвались дешевые фейерверки. Они рассыпались искрами как раз на уровне моих глаз, и я прослеживал их путь назад, к крошечным садикам и балконам, откуда они взлетали. Конечно, сосчитать их я не мог; их было слишком много. Поэтому я просто сидел, окруженный этим ревущим красно-золотым великолепием, и потрясенно глазел. Подумать только, что этот серый, точно линялый город, на который я с пренебрежением смотрел столько дней подряд, выплеснул столько мощи, столько чистой, прекрасной энергии.
Я был покорен. Это проявление силы осталось в моей памяти навсегда, и я никогда уже не верил в безмятежность улиц, которые видел из своего окна. Они были опасны. Такими они остаются и сейчас.

Хотя теперь это, конечно, совсем другая опасность. Все ведь изменилось. Я шел ко дну, я нашел тебя и снова потерял, и вот теперь сижу один на этой крыше, где мне некому помочь.
Ветер доносит до меня шипение и едва слышное бормотание. Их гнездо где-то близко, и когда подкрадывается темнота, они начинают шевелиться, они просыпаются.

Твои визиты ко мне всегда были так редки. Я тогда как раз переехал в новую квартиру, и море дешевых компьютерных магазинов, мелких букмекерских контор и бакалейных лавчонок кипело подо мной на Килбурн-Хай-роуд. Район был недорогой и полный жизни. Я был доволен, как свинья в луже. Счастлив, как идиот. Я обедал в ближайшей индийской забегаловке, ходил на работу и, смущаясь, то и дело наведывался в тот неряшливый книжный магазинчик, где вели независимую торговлю, несмотря на его убогий выбор. Мы часто говорили с тобой по телефону, и даже встречались у меня пару раз. Все всегда проходило отлично.
Да, у тебя я не был ни разу, это правда. Но ведь твоя квартира была аж в Барнете. Что поделать, я ведь всего лишь человек.

Из чего вообще состояла твоя жизнь? Как я мог быть так близок к тебе, любить тебя так сильно и так мало знать о твоей жизни? Северо-западный Лондон поглощал тебя вместе с твоими пластиковыми пакетами, а я лишь смутно представлял себе, где ты бываешь, с кем встречаешься, что собираешься делать. До сих пор не знаю, откуда у тебя брались деньги на музыку и книги. И не понимаю, что стало с тобой и с той женщиной, с которой у вас был межеумочный роман.
Мне всегда нравилось то, что твоя и моя сексуальная жизнь никак не влияла на наши отношения. Мы могли целый день резаться в игровые автоматы или спорить до хрипоты, обсуждая фильм какого-нибудь Игрека или Икса, а может быть, комикс, или альбом, или книгу, и лишь под конец, уже расставаясь, кто-нибудь из нас вскользь бросал пару слов о мучениях с очередной зазнобой или, наоборот, о блаженстве достигшей апогея любви.
Наши встречи были нечасты. Иногда мы даже по телефону не говорили неделями, но достаточно было одного звонка, и все снова становилось как прежде.
Теперь это уже невозможно. Я больше не прикасаюсь к телефону. В трубке давно не слышно гудков, только прерывистое шипение статического электричества, как будто мой аппарат сканирует пространство в поисках сигнала. Или, наоборот, блокирует их.
Когда я снял трубку в последний раз, чей-то шепот проник в мою голову по проводам и почтительным тоном задал мне вопрос на языке, которого я не понимал, состоявшем сплошь из шипящих и взрывных согласных. Я осторожно положил трубку и больше ее не поднимал.

Так вот, огни фейерверков показали мне городской ландшафт, открывавшийся с моей крыши, в его истинном виде, и научили относиться к нему с тем почтением, которого он заслуживал. Теперь его больше нет. Он изменился. Нет, топография осталась прежней, и дома все те же, стоят на своих местах, но их как будто выхолостили, заменив содержание чем-то новым. Темные магистрали не утратили своей былой красоты, но все стало иначе.
Расположение моего окна, высота моей мансарды скрывали от меня мостовые и асфальт: я хорошо видел крыши и стены, их каменную кладку и провалы между домами, но я никогда не видел земли и не наблюдал ни одного человеческого существа на улицах. И все же эта безлюдная панорама, открывающаяся моим глазам, бурлила потенциальной энергией. По улицам могли двигаться толпы пешеходов, где-то могла происходить вечеринка, а где-то — назревать бунт, хотя я ничего этого не видел. Ночь пятого ноября научила меня ощущать наполненность пустоты, заряженность безлюдья.
Теперь этот заряд переменил полярность. Безлюдье сохранилось. Только теперь я не вижу никого, потому что никого нет. Тротуары больше не кишат людьми, на улицах перестали устраивать вечеринки, их никогда уже не будет.
Конечно, иногда эти улицы вновь становятся центром напряженного внимания, если на них вдруг показывается одинокий прохожий, нервный и решительный, как я, когда шагаю вниз по Килбурн-Хай-роуд, выйдя из дома. И обычно этому прохожему везет — он без приключений добирается до пустынного супермаркета, находит там еду и возвращается домой, как и я.
Но иногда прохожим случается падать в щели в тротуаре, которые вдруг разверзаются у них на пути, и тогда они исчезают там с отчаянным воплем, и улицы пустеют вновь. Или прохожего привлекает аромат вкуснятины, доносящийся из нарядного домика, жертва охотно переступает порог и тоже исчезает навсегда. Или с ветвей дерева, под которым он проходит, спускаются сверкающие волокна и обматывают человека целиком.
Все это я придумываю. Конечно, я не знаю, как именно исчезают люди в эти странные дни, однако сотни тысяч, миллионы душ испарились из Лондона. На всех его главных улицах, как на магистрали перед моим домом, куда я гляжу сейчас, можно видеть лишь редких встревоженных прохожих — пьяницу, к примеру, или полицейского, который с потерянным видом слушает белиберду, доносящуюся из его рации, а вон еще кто-то сидит голышом в дверном проходе — и все старательно избегают смотреть друг на друга.
Так выглядят главные артерии города, а на остальных и вовсе пустыня.
А как там, где сейчас ты, Джейк? Ты еще у себя, в Барнете? Много ли у вас осталось народу? Или все кинулись в пригород?
Вряд ли у вас там хуже, чем в Килбурне.
Нигде не может быть хуже, чем в Килбурне.
Я вдруг обнаружил, что живу в Безжизненных землях.
Потому что здесь все началось, здесь центр. В котором еще живет горстка придурков вроде меня, да и тех день ото дня становится все меньше. К примеру, мужичок в вельвете уже несколько дней не показывается, да и сердитого паренька, который раньше обитал в булочной, больше не видно.
Зря мы тут торчим. Ведь нас же, в конце концов, предупредили.
Убивай. Жги.
Почему я еще здесь? Я ведь могу относительно безопасно пробраться на юг, к центру города. Я делал так раньше; я знаю, как надо поступать. Выйти в полдень, взять с собой словарь, как талисман. Клянусь, это он меня защищает. Он стал моим гримуаром. Пешком до Мраморной Арки около часа, дорога все время по главным улицам. Так что шансы у меня приличные.
Я ведь так уже делал — спускался по Мейда-Вейл, переходил через канал, в котором теперь чего только не плавает. Потом мимо башни на Эджвер-роуд с ее экзоскелетом из красных балок, которые вонзаются в небо на высоте двадцати футов над плоской крышей. Я слышал, как кто-то ступает мягкими лапами и фыркает там, в этой высотной тюрьме, видел промельк блестящих мышц и гладкого меха, когда он стал трясти клетку.
Наверное, те, которые хлопают крыльями, бросают ему еду сверху.
Но стоит только пройти мимо него — и я в безопасности, можно сказать, дома — на Оксфорд-стрит, где сейчас живет почти весь Лондон. В последний раз я был там месяц назад, и ничего, они молодцы. Несколько магазинов еще работают, вместо денег ходят какие-то бумажки с надписями, нацарапанными прямо от руки, на них покупают то, что удается спасти из других районов, или сделать самим, или обнаружить поутру чудесным образом доставленным неизвестно откуда.
Хотя, конечно, им не избежать судьбы остального города. Об этом говорят знаки, они повсюду.
Теперь, когда людей стало значительно меньше, город производит собственный мусор. В щелях зданий, в узких пространствах под днищами припаркованных машин материя самоорганизуется в промасленные упаковки от жареной картошки, сломанные игрушки, пустые сигаретные пачки, а те, рано или поздно, обрывают пуповину, связывающую их с землей, и катятся по улицам. Даже на Оксфорд-стрит по утрам находят свежие мусорные всходы, причем каждый гадкий новорожденный фрагмент отмечен крошечным вздутым пупком.
А еще на Оксфорд-стрит каждый день, без сбоев, появляются у дверей газетных киосков новые пухлые пачки: «Ламбет Ньюз» и «Телеграф». Только они из всего множества лондонских периодических изданий ухитрились пережить безмолвный катаклизм. Только их ежедневно пишут, верстают, печатают и доставляют потребителю невидимые существа — или существо, — в общем, какие-то силы.
Я уже выбирался сегодня на улицу, Джейк, чтобы взять свою копию «Телеграф» из киоска через дорогу. Прочел заголовок: «Автохтонные массы воют и пускают слюну». А под ним: «Жемчуг, фекалии, разбитые машины».

Но несмотря на эти тревожные знаки на Оксфорд-стрит все равно чувствуешь себя бодрее, чем в иных местах. Здесь люди по-прежнему встают и идут на работу, носят ту же одежду, что и девять месяцев тому назад, пьют по утрам кофе и решительно отказываются видеть абсурдность того, что они делают. Так почему бы и мне не перебраться к ним?
Только одно держит меня здесь, Джейк, — приглашение из Гомонта.
Я не могу бросить Килбурн. Здесь есть тайны, которые я еще не раскрыл. Килбурн — центр нового города, а Гомонт-Стейт — сердце Килбурна.
Считается, что Гомонт-Стейт был построен по модели Эмпайр-Стейт-билдинг, что в Нью-Йорке, только наоборот — это небоскреб в миниатюре. Но несмотря на сравнительно небольшие размеры благородством линий и внушительностью пропорций он не уступит своему заокеанскому собрату, что помогает ему с легкостью игнорировать прокопчено-кирпичный камуфляж своего окружения. В моем детстве в нем еще был кинотеатр, и я до сих пор помню симметричные взмывы двойного лестничного пролета, ведущего в фойе, роскошь люстры, ковровой дорожки и мраморных рельефов.
Мультиплексы с их хвалеными видеоэкранами и простоватым декором ему и в подметки не годятся. Гомонт родом из той эпохи, когда кино было еще чудом. Это не просто кинотеатр, это собор.
Однако его закрыли, и он обветшал. А потом открылся вновь, под электронные пассажи игровых автоматов в вестибюле. Снаружи две громадные неоновые вывески буквами, бегущими сверху вниз, оповестили район о новой цели существования Гомонта: BINGO .

Едва я понял, что произошло что-то странное, как сразу подумал о тебе. Кажется, я даже не проснулся, когда поезд вошел в Лондон. Помню только, как я сделал из вагона шаг в вечернюю прохладу и как мне стало страшно.
Я не экстрасенс, и у меня никогда не было шестого чувства, но оно было и ни к чему. Чтобы увидеть неправильность происходящего, достаточно было и одного — зрения.
Платформа была предсказуемо заполнена людьми, однако толпа двигалась совсем не так, как те толпы, которые мне доводилось видеть прежде. В ее движениях отсутствовали приливы и отливы, не было привычных течений, ведущих к кассам, доскам объявлений и магазинам. Она не распадалась на фракталы, а была на удивление однородна. Взмах крыла бабочки в одном углу вокзала не отозвался бы ни тайфуном, ни бурей, ни даже сколько-нибудь заметным сквозняком где-либо еще. Глубинная упорядоченность хаоса была нарушена.
По моим представлением, так должно выглядеть чистилище. Гигантская комната, полная неприкаянных душ, которые бесцельно бредут по одному и тому же кругу, погруженные каждая в свое личное отчаяние.
Мой взгляд упал на охранника, он был одинок, как все.
Что случилось? — спросил я его. Он смутился, потряс головой. На меня он не смотрел. Что-то случилось, был его ответ. Что-то… просадка энергии… ничего толком не работает… какой-то… упадок сил…
Толку от него я так и не добился. Но это не его вина. Просто приключившийся с нами апокалипсис был очень неопределенным.
Где-то в промежутке между тем, как я закрыл глаза в поезде, и тем, как открыл их снова уже в Лондоне, полностью отказал какой-то важный организационный принцип.
С тех пор конец света представляется мне буквально. Я воображаю непомерной высоты здание, этакую станцию по выработке энергии духа, внутри которой что-то вдруг заедает, и весь мир в одночасье лишается питающей его силы и связности. Я так и вижу, как трутся, цепляясь друг за друга зубцами, шестерни и колеса неведомой машины, как они перегреваются в процессе, перегрев достигает критической стадии… механизм начинает барахлить, стопорится, и вдруг его сердцевина безмолвно разлетается на куски, заливая ядовитым топливом город и его окрестности.
В Бхопале завод «Юнион Карбид» выблевал на город тонны убийственной, смертельной желчи. Чернобыльские осадки привели к еще более коварному, клеточному терроризму.
И вот теперь загадочной энтропией взорвался Килбурн.
Я знаю, Джейк, знаю, ты сейчас улыбнулся, верно? От ужасного до смешного один шаг, как говорится. У нас тут трупы не громоздятся на трупы. Обитатели Лондона исчезают в основном бескровно. Но город мало-помалу сворачивается, Джейк, и эпицентр этого внутреннего выгорания здесь, в Килбурне.
Я оставил охранника на платформе.
Надо найти Джейка, была моя первая мысль. Возможно, прочитав это, ты недоверчиво улыбнулся, но я клянусь тебе, это правда. Ведь ты был в городе, когда это случилось, ты все видел. Сам подумай, Джейк. Я был в пути, в поезде, а значит, ни там ни сям. К тому же я не знал города, я никогда не бывал в нем прежде. А ты наблюдал, как он родился.
Никого, кроме тебя, у меня здесь больше не было. Ты мог бы стать моим проводником по его улицам, или мы могли бы затеряться в нем вместе.

Небо было совсем мертвым. Казалось, кто-то вырезал его из матовой черной бумаги и наклеил сверху, над силуэтами башен. Все голуби исчезли. Тогда мы этого еще не знали, но крылатые невидимки уже ворвались в нашу жизнь, полноразмерные и хищные, и в первые же несколько часов очистили небо от легкой добычи.
Фонари на улицах еще горели, они и сейчас горят, однако тьма сразу утратила всякую глубину. Нервно послонявшись по улицам, я нашел телефонную будку. Похоже, ей не нужны были мои деньги, но сделать звонок она мне позволила.
Ответила твоя мать.
Алло, сказала она. Голос прозвучал вяло и равнодушно.
Я слишком долго молчал. Нащупывал правила нового этикета для новых времен. Ничего не нашел, и, заикаясь, выговорил свой вопрос, раздумывая между тем, будет ли это считаться дурным тоном, если я спрошу о произошедшей перемене.
— Скажите, пожалуйста, Джейк дома? — Вопрос прозвучал банально и в то же время абсурдно.
Нет, сказала она. Его здесь нет. Утром он ушел за покупками и еще не вернулся.
Тут трубку у нее бесцеремонно вырвал твой брат. Он пошел в какой-то книжный магазин, сказал он, и я сразу понял, где тебя искать.
Этот магазинчик справа от выхода со станции Виллисден-Грин, там, где земляная насыпь, по которой проходит шоссе, начинает забирать круто вверх, мы нашли с тобой вдвоем. Он оказался дешевым и капризным. Нас соблазнило войти старое, но очень опрятное издание «Путешествия к Арктуру» на витрине, а внутри развлекло соседство Кьеркегора с Полом Дэниелсом.
Если бы я мог выбирать, где мне быть, когда начал сворачиваться Лондон, я предпочел бы именно это место, где город впервые замечает небо, на самой вершине холма в окружении приземистых домов, которые не мешают звукам улетать к облакам. Килбурн, нулевой уровень, сразу над узкими рвами нецентральных улиц. Возможно, в то утро тебя посетило предчувствие, Джейк, и ты сразу отправился туда, в лучший наблюдательный пункт, и был уже готов, когда настала катастрофа.

Здесь, на крыше, темно. Тьма опустилась некоторое время назад. Но, чтобы писать, света еще хватает — то ли от покривившихся фонарей, то ли от луны. Воздух чем дальше, тем плотнее заполняется свистом крыльев этих голодных тварей, но я не боюсь.
Я слышу, как они дерутся, ласкаются, копошатся в своих гнездах в башне Гомонта, возносящейся над соседними домами и магазинами. Некоторое время назад раздалось шипение и треск, и с тех пор негромкое ровное гудение подстилает все звуки ночи.
Я ждал этого звука. Так бормочет неон.
Гомонт-стейт шлет мне свое огненное послание через короткий промежуток пустынного тротуара.
Ко мне взывают поверх согласного хора летунов и неуемного шепота новорожденного мусора на ветру.
Я слышал все это и раньше, я читал этот призыв раньше. Над этим письмом я провожу последнее оставшееся мне время. Закончив его, я пойду выяснять, чего от меня хотят.

В Уилсден я поехал на метро.
Это теперь о нем нельзя думать без содрогания, и вообще лучше о нем не думать. Но откуда мне было знать? К тому же тогда там было безопаснее, чем сейчас, ведь все только началось.
С тех пор я не раз пробирался в разные подземные станции, чтобы самому проверить слухи, которые оставшиеся в живых шепотом передавали друг другу. Мимо меня со страшной скоростью проносились битком набитые поезда, в окнах которых я успевал заметить похожих на собак существ, которые дружно выли, задрав к потолку вытянутые морды; я видел другие поезда, они горели холодным белым светом, медленно тянулись длиннющие составы, совсем пустые, лишь в одном окне женщина, совершенно мертвая с виду, взглянула прямо мне в глаза по пути бог знает куда.
Так вот, тогда там еще не было ничего такого, никакого драматизма. Помню только, что мне показалось непривычно холодно и тихо. И еще я не уверен, что в поезде был машинист. Но двери открывались и закрывались, когда положено. В Уилсдене я вышел, и стоило мне ступить на перрон, как я сразу почувствовал, что мир вокруг стал другим. Словно явление божественного или сверхъестественного существа медленно набухало под кожей ночи, просачиваясь во все поры города, перекатываясь надо мной громоздкими волнами.
Я стал подниматься по ступеням этого подземного мира.
Когда Орфей оглянулся, он сделал это не по безрассудству, Джейк. В мифах его оболгали. Он повернул голову не потому, что боялся, что она исчезла. Причиной был грозный свет, который хлынул на него сверху. А что, если там, наверху, все изменилось? Ведь это так по-человечески — повернуть голову, ища поддержки в глазах спутника, стремясь разделить с ним мгновенно нахлынувший страх перед переменами, которые могли произойти в ваше отсутствие.
Мне не на кого было оглянуться, и все, что я знал, стало другим. Так что, когда я толкнул дверь, ведущую со станции наружу, то совершил едва ли не самый смелый поступок в своей жизни.

Я стоял на высоком железнодорожном мосту. Толкался ветер. От моста начиналась и прямо из-под моих ног уходила вдаль элегантно изогнутая ложбина, по дну которой были проложены пути. С двух сторон их обжимали крутые откосы, по которым нагло карабкались вверх приземистые кусты и трава, не давая земле осыпаться.
Звуков почти не было. Наверху виднелись лишь несколько звезд. Мне вдруг показалось, будто все небо летит надо мной в стремительных порывах ветра.
В магазине было темно, но дверь стояла настежь. Я с облегчением шагнул внутрь, в неподвижный воздух.
Мать вашу, закрыто уже, сказал чей-то голос. Судя по тону, человек, которому он принадлежал, был в отчаянии.
Между стопками сильно пахнущих книг я протиснулся к кассе. В неполной темноте были различимы очертания и силуэты. Лысый старик, опустив руки, сидел за столом на месте продавца.
Я ничего не собираюсь покупать, сказал я ему. Просто я кое-кого ищу. И описал ему тебя.
Сам погляди, парень, сказал он. Пусто тут, нету никого. Чего тебе от меня надо? Не видел я ни твоего друга и никого другого.
Я почувствовал, как к горлу подкатывает истерика. Мне захотелось промчаться по всему магазину, разбрасывая по дороге книги, выскочить из него и бежать дальше, выкрикивая твое имя до тех пор, пока я не найду, где ты прячешься. Пока я подбирал нормальные, человеческие слова, старик, похоже, сжалился надо мной и вздохнул.
Один тип, похожий на того, которого ты описал, слонялся тут весь день, то входил, то выходил. В последний раз был пару часов назад. Если придет еще, его ждет облом, я закрываюсь.

Как рассказать о невероятном? Ведь все, во что отказывается верить наш разум, кажется непредставимо странным.
Я узнал, и очень быстро, что все правила городской жизни рухнули, что здравого смысла больше нет, а Лондон сломлен и истекает кровью. Все это я принял как должное, мои чувства настолько онемели, что я даже почти не удивился. Зато, когда я вышел из того магазина и увидел тебя, то меня едва не стошнило от радости и облегчения.
Ты стоял под козырьком газетного киоска напротив, полускрытый его тенью, но не узнать тебя было невозможно.
Если подумать, то в том, что ты ждал меня там, не было ничего удивительного — в самом деле, где еще ты мог меня ждать? И все же, когда я увидел тебя тогда, это показалось мне чудом.
А ты, содрогнулся ли ты от облегчения, увидев меня?
Поверил ли ты своим глазам?
Нелегко вспоминать об этом сейчас, кода я сижу на крыше в окружении хлопающих крыльями, голодных невидимых тварей, без тебя.
Мы встретились во тьме, которая каплями стекала из фасадов зданий. Я крепко обнял тебя.
Друг… — сказал я.
Привет, ответил ты.
Так мы стояли, как дураки, и молчали.
Ты понял, что случилось? — спросил я.
Ты потряс головой, пожал плечами и вскинул руки, точно указывая на все, что нас окружало.
Я не хочу идти домой, сказал ты. Дома больше нет, я это чувствую. Я как раз был в магазине, рассматривал одну чудную книжку, и вдруг у меня возникло такое чувство, как будто что-то огромное… не знаю… куда-то делось.
Я спал в поезде, а когда проснулся, то все уже было как сейчас.
Что же теперь будет?
Я думал, ты мне это скажешь. Разве вам не сообщили… не выдали какую-нибудь книжку, пособие, что-то в этом роде? Я думал, меня наказывают за то, что я спал, поэтому я ничего не понимаю.
Нет, друг. Знаешь, многие люди… они просто исчезли, клянусь. Я был в магазине, поднял голову как раз перед этим, смотрю — в зале еще четверо. А потом, когда я поднял голову уже после, в магазине остались только я и тот тип, хозяин.
Улыбайся, сказал я. Шире.
Ага.
Мы еще помолчали.
Вот, значит, как кончается мир, сказал ты.
Не взрывом, подхватил я, а…
Мы оба задумались.
…а протяжным вздохом? — предложил ты.
…Я сказал тебе, что иду домой, в Килбурн, это совсем рядом. Пойдем со мной, предложил я. Поживешь у меня.
Ты колебался.
Дурак, дурак, трижды дурак, это я во всем виноват. Ведь это был наш старый спор все о том же: что ты ко мне не приходишь, не остаешься у меня подольше, — только переведенный на язык нового мира. До падения ты повздыхал бы насчет того, что тебе обязательно надо быть где-то в другом месте, что у тебя встреча, и, ничего толком не объяснив, отбыл. Но в это, новое время старые предлоги уже не имели силы. Да и энергия, которую ты раньше тратил на уловки, теперь утекала куда-то в город, а он, словно новорожденное существо, сосал из тебя тревогу, впитывал твои зачаточные желания и приводил в исполнение.
Ну, хотя бы дойди со мной до Килбурна, сказал я. А там решим, что делать.
Ладно, старик, конечно. Я только хотел…
Я так и не узнал, в чем именно состояло твое желание.
Тебя что-то отвлекало, ты то и дело бросал взгляды через мое плечо, и тогда я тоже обернулся, посмотреть, что тебя так заинтересовало. Ощущение несосредоточенности висело в воздухе, хотя ночь была тиха, как прежде, когда я снова перевел на тебя взгляд и потянул тебя за рукав, чтобы ты шел со мной, а ты сказал мне, да, да, старик, конечно, сейчас, только гляну кое на что, и пошел через дорогу, вперив взгляд во что-то невидимое мне, и я уже начал сердиться на тебя, когда вдруг сам выпустил твой рукав, отвлеченный звуком — он долетал из-за железнодорожного моста, с востока. Это был стук копыт.
Моя рука оставалась еще протянутой вперед, но я уже не касался тебя, а, повернув голову на стук, неотрывно смотрел на вершину холма. Время тянулось. Темноту сразу над тротуаром прорезало что-то колючее и грозное, оно росло, а над вершиной холма поднималось что-то длинное, тонкое и острое. Это что-то наклонно врезалось в ночь. За ним появилась рука в белой перчатке, сжатая в кулак, она крепко держала это что-то. Что-то оказалось мечом, великолепной церемониальной саблей. Меч вытянул за собой человека, на человеке был странный шлем, длинная серебристая пика украшала его сверху, а за ней струился по воздуху белый плюмаж.
Он мчался безумным галопом, но я не испытал никакой тревоги, когда он ворвался в поле моего зрения, а, наоборот, спокойно рассматривал его, внимательно изучал его одежду, оружие, лицо, у меня было достаточно времени, чтобы все запомнить.
Это был один из тех всадников, которые обычно стоят возле дворца… Домашняя кавалерия — так, что ли, они называются? Плюмажи стекают с пик их шлемов острыми гладкими конусами, сапоги блестят, словно зеркало, кони скучают. Они славятся умением сохранять позу не двигаясь. Любимое развлечение для туристов — играть с ними в гляделки, насмехаться, щекотать их коням морды, а они хоть бы что, ни тени человеческих эмоций не видно на лицах.
Когда голова этого человека вспорола вершину холма, я сразу увидел, что его лицо искажала идиотская воинственная гримаса оскал делал его похожим на готового кинуться пса, а храбрость была, видимо, та же, с какой неслась в атаку на врага Легкая Бригада.
Его красный мундир был расстегнут, полы метались вокруг, словно языки пламени. Привстав на стременах, он склонился над гривой коня, держа поводья в левой руке, а вскинутой над головой правой сжимал свой прекрасный меч, который посылал длинные искры прямо мне в глаза. Его конь стремительно приближался, уже было видно, как надуваются жилы под его белой шкурой, выкатываются в безумном конском желании глаза, слюна свисает с удил, раздирающих оскаленный рот, было слышно, как гремят копыта по заброшенному асфальту уилсденского железнодорожного моста.
Солдат не издавал ни звука, хотя его рот был раскрыт так, словно он захлебывался прощальным криком. Он скакал, высоко подняв меч, точно гнал воображаемого врага, направляя своего коня вниз по Доллис-Хилл, мимо японского ресторана и магазина пластинок, мимо салона по продаже мотоциклов и мастерской по починке пылесосов.
Вот он пронесся мимо меня, ошеломительный, тупой и неуместный. Он проехал между мною и тобой, Джейк, так близко, что капли его пота бусинами упали на меня.
Я представляю, как он стоял на карауле, когда в мироздании случился катаклизм, и он, ощутив, что королева, которой он присягал на верность, либо мертва, либо ничего больше не значит, осознав, что его помпа в умирающем городе тоже бессмысленна, а его самого много лет напрасно учили бесполезным вещам, решил хотя бы раз в жизни повести себя так, как положено солдату. Так и вижу, как он, гремя шпорами, мчится галопом по притихшим улицам центрального Лондона, тем стремительнее, чем сильнее поднимается в нем гнев против собственной ненужности; вот он отдает поводья коню и позволяет ему бежать, куда тому вздумается, чувствует, как тот шарахается от странных новых обитателей неба; наконец, конь переходит на ровный галоп, и тогда всадник, чтобы доказать, что он может сражаться, выхватывает свой меч и уносится на своем скакуне в равнины северного Лондона, чтобы либо пропасть там, либо погибнуть в бою.
Я наблюдал его галоп, онемев от потрясения.
А когда я обернулся, Джейк, когда я обернулся, то тебя, конечно, уже не было.

Как я отчаянно искал тебя, как звал и как рыдал потом, ты можешь представить сам. От моей гордости и так уже ничего не осталось. Скажу лишь, что это продолжалось долго, хотя я, едва ощутив твое отсутствие, сразу понял, что больше тебя не найду.
Наконец я добрался до Килбурна, где, проходя мимо Гомонта, поднял голову и увидел его неоновые вывески, броские и ужасающие в своей банальности. Они и сейчас горят на нем, как тогда и как много месяцев подряд, но сегодня я, наверное, все же откликнусь на их призыв.
Я не знаю, куда ты пошел и как произошло твое исчезновение. Я не знаю, как вышло, что я тебя потерял. Но разве мои поиски места, где можно спрятаться, и сообщение на фасаде Гомонта могут быть совпадением? Хотя это вполне может оказаться обманом. Или игрой. Или ловушкой.
Только знаешь что? Я устал ждать. Устал гадать, что случилось. Поэтому сейчас я расскажу тебе, что я сделаю. Сначала я допишу это письмо — теперь уже совсем скоро — и положу его в конверт, на котором напишу твое имя. Наклею марку (хуже не будет) и выйду на улицу — да, прямо сейчас, среди ночи, — чтобы опустить письмо в почтовый ящик.
Что будет потом, сказать не могу. Я ведь совсем не знаю правил этой жизни. Может статься, в ящике живет теперь чудовище, которое сожрет письмо, едва оно упадет в щель, или, наоборот, ящик выплюнет его в меня, а может быть, оно будет размножено сотни раз и расклеено по всем витринам Лондона. Конечно, я надеюсь на то, что оно найдет тебя, так или иначе. Может быть, оно просто материализуется у тебя в кармане или на пороге того места, где ты теперь живешь. Если ты вообще живешь где-нибудь.
Безнадежная надежда. Я знаю. Конечно, я и сам это знаю.
Но ты был со мной, а я снова тебя потерял. И теперь отмечаю твой уход. И свой.
Потому что потом, Джейк, понимаешь, потом я решил пройти немного вверх по Килбурн-Хай-роуд, к Гомонт-стейт, и прочесть его мольбу, его приказ, и на этот раз я думаю подчиниться.
Гомонт-стейт — это сигнальный огонь, это маяк, это предупреждение, которое мы пропустили. Он бесстрастно вонзается в облака, пока город у его подножия терпит окончательное крушение. Его грязно-кремовые стены несут на себе множество следов; человеческих, животных, погодных, всяких. В его коренастой квадратной башне есть гнездо из тряпок, или костей, или волос, и в нем ссорятся и дерутся, хлопают крыльями невидимые твари. Гомонт-стейт стал новым центром притяжения для изменившегося города. Я даже подозреваю, что все стрелки всех компасов Лондона показывают сейчас не на север, а на него. Я подозреваю, что у великолепной двери, обрамленной широкими лестницами, кто-то ждет. Гомонт-стейт — источник той энтропии, которая удушила Лондон в своих объятиях. Так что внутри, наверное, много интересного.
Пусть он и меня засосет внутрь.
Те два громадных розово-красных знака, которые отметили возрождение Гомонта как храма дешевых игр, переменились. Стали избирательными. Некоторые буквы они теперь игнорируют, причем именно с той ночи. Например, оба напрочь отвергли заглавную В. Знак слева высвечивает теперь только вторую и третью буквы, а справа — четвертую и пятую. Оба мигают теперь в противофазе, по очереди высвечивая каждый свой яркий вызов.
IN…
GO…
IN.
Go IN.
Go IN.
Входи.
Хорошо. Ладно. Я войду. Вот приберусь в квартире, отправлю письмо, постою напротив этого сооружения, погляжу, прищурившись, в ставшее вдруг непрозрачным стекло, которое хранит его тайну, и войду.
Знай, Джейк, если ты читаешь мое письмо, что я не верю, будто найду тебя там. Больше уже не верю. Просто знаю, что этого не может быть, и все. Но я не могу пройти мимо. Я должен искать тебя везде.
Я так гадски одинок.
Я взойду по тем роскошным ступеням, если, конечно, успею. Я пройду величественными коридорами, пропетляю тоннелями и попаду в громадный зал, где, как я думаю, ярко горит свет. Если, конечно, доберусь.
Может быть, я даже найду тебя. Что-нибудь я определенно найду, а что-то найдет меня.
Домой я не вернусь, это точно.
Я войду. Город ведь не нуждается во мне, раз он при смерти. Правда, я хотел составить каталог его улиц, но больше для себя, чем для него, а значит, можно обойтись и без этого.
Я войду.
До скорой встречи, Джейк, надеюсь, что до скорой. Я надеюсь.

Со всей любовью,

Основание
© Перевод Н. Екимова

Вы смотрите на человека, который приходит и говорит с домами. Он кружит возле них, заглядывает то с тротуара, то с садика за бетонной оградой, рассматривает фундаменты, уходящие глубоко в землю. Он входит в каждую комнату, постукивает по стеклам окон, открывает и закрывает плохо прилегающие рамы, подковыривает штукатурку, поднимается на чердак. В подвале он слушает опоры и все время шепчет.
Здания шепчут ему в ответ, говорит он. Его зовут везде: в кирпичные дома и многоквартирные башни, в банки и складские помещения по всему городу. Дома сами рассказывают ему, что с ними не так. Закончив, он сообщает вам, почему распространяется трещина или мокнет стена, где проходит эрозия и во что вам обойдется избавиться от нее или оставить все как есть. И никогда не ошибается.
Он что, строитель? Или инженер? Нет, диплома в рамочке у него нет, зато есть пухлая папка рекомендательных писем и десятилетняя безупречная репутация. О нем даже в Америке в газетах писали. Прозвали его заклинателем домов. Его феномен держится уже не первый год.
Когда он говорит с вами, на его лице всегда широкая несменяемая улыбка. Ему приходится буквально проталкивать сквозь нее слова, так что они выходят отрывистыми и исковерканными. Он очень старается не повышать голос, не перекрикивать звуки, которых, как он знает, вы не слышите.
— Никаких проблем, но несущая стена крошится, — говорит он. Если приглядеться, то вы заметите, что он то и дело бросает быстрые взгляды на землю, на погруженный в нее фундамент. Спускаясь вниз, в подвал, он нервничает. И так и сыплет словами. Голос дома слышнее всего там, внизу, а когда он выходит наверх, пот каплями стекает по его лицу несмотря на улыбку.

Ведя машину, он с видом глубокого и непроходящего потрясения оглядывает дома по обе стороны дороги, особенно их фундаменты. Проезжая мимо строительных площадок, он таращится на землеройную технику. За каждым движением бульдозеров и экскаваторов он следит так, словно перед ним плотоядные твари.

Каждую ночь во сне он снова видит себя там, где от воздуха сворачиваются легкие, а небо представляет собой токсичную суспензию из черных и черно-красных туч, изрыгаемых почвой, где земля запеклась и рассыпалась в прах, и по ней бродят без вести пропавшие солдаты, теряя лоскуты плоти, не видя ни его, ни друг друга, хотя проходят совсем рядом, издавая безъязыкий, бессловесный вой — их привычный жаргон, характерные словечки, акронимы, все обессмыслилось, все стало походить на хрюканье свиней.
Человек живет в маленьком домике на окраине города; когда-то он хотел пристроить к нему еще одно помещение, но бросил — слишком громко кричало основание. Десять лет спустя заброшенная яма, полосатая от разноцветных слоев земли, с трубами на дне, все еще взывает о фундаменте. Но она его не получит. Он перестал копать в тот день, когда темная, густая, маслянистая жидкость зачавкала под его лопатой в глубине участка, невидимая ни для кого другого. Вот тогда основание и заговорило с ним.
Во сне основание говорит с ним множеством языков, оно бормочет. И когда он, наконец, видит его в глубине плотно утрамбованной, горячей земли, то просыпается от приступа рвоты, и не сразу понимает, что он в своей постели, у себя дома, и что основание по-прежнему говорит.
…мы здесь…
…мы голодны…

По утрам, уходя на работу, он целует фотографию своей семьи. Настоящая семья давно его бросила, им стало страшно с ним жить. Он настраивает лицо, пока основание выдает ему свои секреты.
Жильцы многоквартирного дома в центре хотят знать, откуда взялась трещина, проходящая через два этажа их дома. Он измеряет ее, прикладывает ухо к стене. Слышит эхо подземных голосов, оно поднимается, распространяясь сквозь кости дома. Откладывать больше нельзя, и он спускается в подвал.
Стены там серые, в пятнах сырости, кое-где покрытые граффити. Основание говорит с ним очень громко. Сообщает ему о своем голоде и пустоте. Его голос — это монолит голосов, сухих, ломких, единых.
Он видит основание. Его взгляд проникает сквозь бетонный пол и землю под ним, туда, где кончаются сваи и залегает под ними основание.
Семья мертвецов. Подземное основание из переплетенных конечностей и тел, сжатых, спрессованных так плотно, что они стали частью архитектуры, — кости местами переломаны, чтобы не выпирали за пределы заданной формы, так что покойники вынужденно покоятся в неестественных позах, их сожженная кожа и лохмотья одежды прижаты, словно к стеклу, к боковым плоскостям траншеи, которая идет на глубине шести футов под домом, огибая его фундамент, словно бетонная опалубка, только вместо бетона в ней люди.
Основание глядит на него всеми своими глазами, люди говорят все враз.
…нам нечем дышать…
В их голосах нет паники, лишь безнадежное терпение мертвых.
…нам нечем дышать, и мы держим вас, мы едим лишь песок…
Он отвечает им совсем тихо, чтобы никто больше не услышал.
— Слушайте, — говорит он. Они смотрят на него сквозь землю. — Расскажите, — продолжает он. — Расскажите мне про эту стену. Ведь она стоит на вас. Она давит на вас. Расскажите, что это за чувство.
…тяжело, говорят они, мы едим лишь песок, но когда человеку удается, наконец, выманить мертвых из их солипсизма, те закрывают глаза, все разом, и сначала гудят без слов, а потом говорят ему: она старая, эта стена, построенная на нас, гниль разъедает ей бок, она будет распространяться, но другие стены выдержат.
Основание еще долго говорит ему про стену, и его глаза сначала на мгновение округляются, но потом он понимает — нет, то, о чем они рассказывают, случится еще не скоро, опасности нет. Если эту стену оставить в покое, она простоит еще долго, только дом станет еще безобразнее, чем он есть. Но не рухнет. Услышав это, он встает и, пятясь, отходит от основания, которое наблюдает его отход.
— Беспокоиться не о чем, — сообщает он жилищному комитету, который уже ждет его наверху. — Так, подлатайте ее, подмажьте чуть-чуть, и живите дальше.

Пригородному шопинг-моллу ничто не мешает расширяться за счет прилегающей к нему пустоши, в старинном загородном доме полностью сгнила лестница, крепеж, использованный при строительстве часовой башни, не соответствует стандартам качества, а потолок в квартире нуждается в гидроизоляции. Все это сообщает ему погребенная стена мертвых.
Каждый дом построен на них. Они — единое основание, на котором держится весь город. Каждая стена всем своим весом давит на них, у них один голос, одно лицо, одна и та же порванная одежда в давно запекшейся крови, одинаково искромсанные тела, их части одинаково заполняют просветы между туловищами — конечности и головы плотно втиснуты между торсами, раздутыми от газов и всеми своими отверстиями выделяющими песок, так что мертвецы целые и мертвецы разрубленные оказываются спаянными воедино.
Каждый дом на каждой улице. Он слушает дома, слушает основание, которое их объединяет.

Во сне он бредет по земле, в которой увязают ботинки. Без вести пропавшие, волоча ноги, беспокойно шаркают мимо него все по кругу и по кругу, но он не останавливается. Густая и липкая, точно патока, жидкость проступает сквозь пыль. Он слышит основание. Оборачивается и видит его. Оно выросло. Пробило землю. Стена из мертвых человекоблоков доходит ему почти до пояса, верх и бока у нее совсем гладкие. Они усеяны тысячами глаз и ртов, которые начинают шевелиться при его приближении, из них течет гной, лохмотьями отваливается кожа, сыплется песок.
…мы не кончаемся, мы голодны, нам жарко и одиноко…
На основании что-то уже строится.

Незначительное строительство идет все время, девелоперы реализуют небольшие проекты, люди жаждут улучшения жилищных условий. Он упорно расспрашивает основание. Если проблем нет или они небольшие, он просто идет дальше. Если проблемы есть, причем настолько серьезные, что грозят погубить все здание в самые ближайшие сроки, он сообщает об этом.
Вот уже десять лет он слушает дома. То, что ему нужно, находится не сразу.
Многоквартирный дом в несколько этажей, тридцать лет назад его построили из дрянного бетона и дешевой стали подрядчики, которые попилили с чиновниками разницу в смете. Атавизмы такого коррумпированного строительства встречаются везде. Вымирают они, как правило, постепенно: начинают заедать двери, выходят из строя лифты, но до окончательного разрушения могут пройти долгие годы. Прислушиваясь к основанию здесь, он понимает, что это другая история.
Его волнение растет. Дыхание учащается. Он бормочет, расспрашивая стену из мертвецов, требует, чтобы они сказали ему точно.
Дом построен на болоте — мертвецы чувствуют, как сырость проходит сквозь них, поднимаясь из глубины земли. Подвальные стены уже крошатся. По фундаменту сочится вода. Долго так продолжаться не может. Дом вот-вот рухнет.
— Вы уверены? — шепчет он снова, и основание смотрит на него бесчисленными, запорошенными пылью, кровоточащими глазами и говорит да. Дрожа всем телом, он поднимается на ноги и обращается к менеджеру управляющей компании, который стоит с ним рядом.
— Эти старые дома, — начинает он, — на вид страшные, да и построены тяп-ляп, так что сырость у вас будет и дальше, но особенно беспокоиться не о чем. Больших проблем нет. Стены выдержат.
Он хлопает ладонью по колонне рядом и чувствует, как вибрация уходит по ней сквозь рыхлый, эродированный фундамент, сквозь основание из мертвецов вниз, в воду.

В кошмарном сне он стоит на коленях перед стеной истерзанной плоти. Она ему уже по грудь. Основание растет. Но всякому основанию нужны стены, а это сгодится и под храм.
Он просыпается в слезах и, шатаясь, спускается в подвал. Основание шепчет ему, оно уже приподнялось над землей; теперь оно переходит в стены.

Ждать приходится всего неделю. Основание растет. Оно медленно, но увеличивается. Наращивает стены, расширяется, захватывая все новые строения.
Три месяца спустя в новостях проходит сюжет о той многоэтажке. Теперь она похожа на разбитого параличом человека: стены перекошены, весь южный угол завалился, сложившись внутрь. В пролом видны комнаты, покинутые, трепещущие на краю гибели. Из руин выносят пострадавших.
На экране мелькают цифры. Погибших много, шестеро из них дети. Он прибавляет звук, чтобы заглушить шепот основания. Слезы текут из его глаз, он начинает всхлипывать. Сидит, обхватив себя руками за плечи, и негромко тоскливо воет; прячет лицо в ладони.
— Вы этого хотели, — говорит он. — Я заплатил. Пожалуйста, отпустите меня. Мы в расчете.
В подвале он ложится лицом вниз и плачет прямо в землю, в основание под собой. Оно смотрит на него снизу вверх, похожее на свалку поломанных горгулий. Моргает, вытряхивая из глаз песок, и смотрит. Его взгляд жжет.
— Теперь вам есть что поесть, — шепчет он. — Господи, пожалуйста. Я сделал это, пусть все кончится. Оставьте меня. Вам теперь есть чем утолить голод. Я расплатился. Я дал вам, что вы хотели.

В дыму и копоти своего сна он продолжает идти и слышать голоса потерянных и одиноких товарищей: от их криков некуда деться, они как атмосферные помехи. Основание тяжело лежит на расплющенных барханах. И шепчет сдавленным голосом, как всегда, как с самого начала.

Это основание он построил сам. Давным-давно. Далеко за морем, между двумя странами, на границе которых творился тогда хаос. Он был в первой пехотной (механизированной) дивизии. И выжил. В последних числах февраля, десять лет назад. Прямо перед ними в траншеях, вырытых поперек пустыни, засел противник — это были мобилизованные, дула их пулеметов и автоматов торчали сквозь проволочное заграждение и строчили, строчили без перерыва.
Подошла его бригада, и он вместе с ней. Раствор замесили быстро: всего за полчаса снаряды и ракеты растолкли людей в траншеях, как пестик толчет содержимое ступки, перетерли их с крупным песком в хорошую, густую, красную кашу. Подошли танки, стремительные, как игрушки, подрагивая ненужными пушками. В тот раз им предстояла другая работа. Впереди у них были плуги, и они двинулись вперед, оставляя за собой глубокие борозды в песке. С обыденной деловитостью они сталкивали горячий песок в траншеи, засыпая им все, что в них было — и кровавую мульчу, и оторванные руки и ноги, и еще живых людей, одни из которых пытались отстреливаться и бежать, другие поднимали руки, сдаваясь, а третьи просто кричали, широко раскрыв рты, и в эти рты сыпался песок, забивая им глотки, обнимая их со всех сторон, так что они некоторое время еще брыкались, а потом становились вялыми и безразличными, и песчано-кровавый раствор цементировал их вместе с мертвыми друзьями и частями друзей в окопах, которые они сами вырыли для себя в пустыне.
Вслед за танками с плугами к строительной площадке подошли боевые машины пехоты М2 «Брэдли», они окружили участок пустыни, из которого торчали еще кое-где руки и ноги погребенных, дергаясь, точно лапки насекомых, и сигнализируя о том, что процесс строительства не завершен. Патронами калибра 7.62 мм они полировали насыпь до тех пор, пока все, что нарушало ее монотонность, все, что еще грозило как-нибудь выбраться на поверхность, не было похоронено внутри и прихлопнуто снаружи.
Ну, а затем пожаловал и он, точнее, они на БЗМах — бронированных землеройных машинах. Последние редкие пули, выпущенные из мелкого стрелкового оружия, еще отскакивали, звеня, от их бульдозерных скребков. Ему выпало завершать работу. Своим скребком он полировал поверхность, убирая строительный мусор — невесть откуда взявшиеся палки и куски древесины, винтовки с забитыми песком стволами, тоже похожие на палки, руки и ноги, торчавшие, как палки, набитые песком оторванные головы, с которых постепенно сползала земля, обнажая их во всей красе. Раздавив все, что еще торчало из песка, он тонким слоем раскатал это поверх траншеи, а затем засыпал грязью и песком.
25 февраля 1991 года он помогал строить основание. А когда несколько часов спустя он глядел на гладкие, словно граблями причесанные акры пустыни, в его ушах раздался ужасный звук. С жуткой ясностью сквозь горячую, засыпанную красным песком землю он увидел мертвецов, уложенных в длинные ровные траншеи, которые поворачивали под прямыми углами, словно стены, пересекались, развертывались веером, уходя на целые мили вдаль, образуя план не просто дома или дворца, а города. Он видел людей, из которых замесили раствор для строительства, видел их обращенные к нему глаза.

Основание было везде. Оно говорило с ним. Его голос ничем нельзя было заглушить. Ни во сне, ни наяву.
Он думал, что оно останется там, в неестественно плоской пустыне. Надеялся, что за тысячи миль его шепот будет неслышен. Он вернулся домой. И тогда начались его сны. Его персональное чистилище из огненных колодцев, окровавленных небес и дюн, меж которыми скитались его погибшие товарищи, одичавшие от одиночества. Других мертвецов, тех, что составляли основание, было куда больше. Тысячи и тысячи. Они простирались в бесконечность.
…доброго утречка, — шептали они ему мертвыми сухими голосами, — светлого утречка — хвала господу — ты создал нас такими…
…нам жарко, мы одни, нам голодно, мы едим лишь песок, мы полны им, мы переполнены, но мы голодны, наша пища песок…
Каждую ночь он видел их во сне и каждый день старался забыть, прогнать из памяти то, что видел. А потом он вырыл во дворе своего дома яму, чтобы заложить фундамент для дополнительных помещений, но оказалось, что он там уже есть. Жена прибежала на его отчаянный крик и застала его в яме: он лез наверх прямо по ее стене, срывая ногти и в кровь раздирая пальцы. Стоит только копнуть, объяснял он потом ей, хотя она ничего не понимала, стоит только копнуть, а оно уже там, притаилось.
Ровно через год после закладки основания в пустыне он снова увидел его въяве. Весь город вокруг покоился на той самой стене из мертвых. Набитые костями траншеи протянулись до самого его дома, связав его с пустыней.
Он готов был на все, лишь бы они умолкли. Он молил мертвецов, он смотрел им в глаза. Выпрашивал у них тишины. Они ждали. Он думал о грузе, который давит на них, об их голоде и, наконец, решил, что понял, чего они хотят.

— Теперь у вас кое-что есть, — кричит он после долгих лет поисков и снова плачет. Его глазам открываются целые семьи, погибшие под обломками рухнувшего дома и теперь тоже ставшие частью основания. — Теперь у вас кое-что есть; все можно кончить. Прекратите же. Оставьте меня в покое.
Он засыпает там, где упал, — на полу подвала, по нему бегают пауки. Во сне он снова попадает в пустыню. Бредет по песку. Слышит вопли заблудившихся солдат. Вокруг него на бесчисленные тысячи ярдов, на мили простирается основание. Башней уходит в закопченные небеса. Оно все из того же материала, из мертвых, только теперь их глаза и рты подвижны. Рты говорят, и маленькие песчаные облачка вырываются из них. Он стоит в тени башни, которую ему суждено было построить, смотрит на ее стену из рваной солдатской формы, мяса и охряной кожи с пучками черных и ржаво-рыжих волос. Из песка под башней сочится все та же темная жидкость, которую он видел на своем дворе. То ли кровь, то ли нефть. Башня похожа на минарет в аду, это Вавилонская башня наоборот — она достигла неба, говоря на одном языке. И каждый ее голос твердит одно и то же, повторяет слова, которые он слушает уже многие годы.

Человек просыпается. Прислушивается. Долго лежит без движения. Все вокруг ждет.
Когда он начинает кричать, его крик зарождается постепенно и нарастает долгие секунды. Он слышит себя. Его голос похож на голоса американских солдат из его сна.
Он не умолкает. Потому что настал день: день после жертвоприношения, после того, как он дал основанию то, чего оно, как ему казалось, хотело, день после расплаты. Но оно по-прежнему здесь. Он по-прежнему слышит его голос, и мертвые все так же говорят те же самые слова.
Они следят за ним. Человек один на один с основанием, и он знает, что оно никуда не исчезнет.
Он оплакивает тех, кто погиб в рухнувшем доме, напрасно погиб. Основанию ничего от него не нужно. Его жертва ничего не значит для мертвых в траншеях, которые исполосовали весь мир. Они там не для того, чтобы терзать его, поучать или наказывать, они не жаждут мести и крови, они ничуть не обозлены и совершенно спокойны. Просто они лежат в основе всего, что его окружает. Без них этот мир не устоит. Мертвые увидели его и научили его видеть их, а большего им не надо.
Все дома говорят одно. Под ними залегает основание — ломаная линия из мертвых, — и оно твердит все то же.
…мы голодны, мы одни, нам жарко, мы полны, но мы голодны…
…ты построил нас, ты построил на нас, но под нами один песок…

Комната с шариками
В соавторстве с Эммой Бирчем и Максом Шафером
© Перевод Н. Екимова

Нанимает меня не магазин. Не они платят мне зарплату. Я охранник, но у моей фирмы с ними постоянный контракт, так что я тут почти с самого начала. Многих уже знаю. Правда, мне случалось работать и в других местах, — да и сейчас, бывает, подрабатываю, недолго, — но до недавнего времени я считал, что лучше всего здесь. Приятно работать там, куда люди идут с радостью. До недавнего времени, когда кто-нибудь спрашивал меня, чем я зарабатываю на жизнь, я отвечал, что работаю в этом магазине.
Стоит он на краю города, здоровая такая металлическая коробка — склад. Внутри около сотни комнат-декораций, они соединены сквозным проходом, а в них образцы мебели, которую мы продаем, собраны и расставлены, как будто в настоящем доме, чтобы люди представляли, как это все должно выглядеть. Большая часть товара, разобранная и упакованная, лежит штабелями в самом складе, откуда люди ее и забирают. Мебель у нас недорогая.
Я-то здесь больше для виду, конечно. Ну, как же, расхаживает туда-сюда мужик в форме, руки за спину, поглядывает: и покупателям спокойнее, и мебель под присмотром. Хотя что тут у нас стащишь, товар-то громоздкий. Так что я редко во что-нибудь вмешиваюсь.
В последний раз пришлось вмешаться как раз в комнате с шариками.

По выходным у нас тут чистый сумасшедший дом. Народу — не протолкнуться: сплошь молодожены и пары с колясками. Мы стараемся облегчать людям жизнь. У нас есть дешевое кафе и бесплатная парковка, а самое главное — ясли. Они на втором этаже, сразу от входа по лестнице. А рядом с ними, точнее, прямо за ними — комната с шариками.
Стены в ней почти сплошь из стекла, так что из магазина можно заглядывать к ребятишкам. Покупатели любят наблюдать за детьми: у стеклянной стены всегда стоят люди, смотрят внутрь и лыбятся, как больные. А я приглядываю за теми, кто не очень-то похож на родителей.
Она небольшая, эта комната. Так, тупичок отгороженный. И старая. Внутри лазалка, вся такая перекрученная, узловатая, с сеткой из настоящей веревки, — вдруг кто упадет, — и домик Венди, и картинки на стенах. А еще она разноцветная. Весь пол в ней на пару футов в глубину засыпан гладкими пластмассовыми шариками.
Когда ребятишки падают, то шарики принимают их, вроде подушки. Шары им до пояса, и детишки любят бродить в них, как люди во время потопа. А еще любят загрести обеими руками побольше шаров и подбросить их вверх, чтобы они сыпались всем на головы. Размером они как теннисный мяч, только пустые внутри и легкие, так что это не больно. С тихим звуком, похожим на «пудда-тудда», шарики ударяются о стены, отскакивают от детских голов, а ребятишки хохочут.
Я никогда не мог понять, чего они так заливаются. И чем вообще комната с шариками лучше обычной игровой комнаты. Но дети ее просто обожают. Внутрь пускают по шесть человек зараз, и ребятня готова часами стоять в очереди, лишь бы попасть туда. Но внутри у них всего двадцать минут. И когда наступает время уходить, видно, что они отдали бы все на свете, лишь бы остаться там подольше. Иные ревут, когда их забирают, и тогда друзья, с которыми они познакомились только что, тоже плачут, видя, как те уходят.

Я был на перерыве, читал книжку, когда меня вдруг позвали в комнату с шариками.
Шум и крики были слышны еще из-за поворота, а когда я обогнул его, то увидел у стеклянной стены толпу народа. Какой-то дядька прижимал к себе своего сынка и орал на ассистентку, которая работала с детьми, и менеджера магазина. Парнишке было лет пять, с такого возраста только начинают пускать в комнату с шарами. Он стоял, вцепившись в отцовскую штанину двумя руками, и громко всхлипывал.
Ассистентка, Сандра, изо всех сил сдерживала слезы. Ей самой-то всего девятнадцать.
Дядька кричал ей, что она, мать ее разэдак, не умеет делать свою работу, что в комнате слишком много ребятишек и они творят там, что хотят. Он так завелся, что размахивал руками совсем как актер в немом кино. Если бы сынишка не висел у него на ноге, как якорь, то он бы, наверное, стал бегать туда-сюда.
Наш менеджер спокойно, без крика и оскорблений, объясняла ему ситуацию. Я встал у нее за спиной — так, на всякий случай, вдруг бы тот тип бросился на нее с кулаками, — но она его уже почти утихомирила. У нее это хорошо получается.
— Сэр, как я уже говорила, мы вывели детей из комнаты сразу, как только это случилось с вашим мальчиком, и расспросили всех…
— Вы даже не знаете, кто из них это сделал. Если бы за ними тут присматривали, в чем, как я полагал, и состоит ваша работа, то я не обвинял бы вас сейчас… в непрофессионализме.
Похоже, больше у него в запасе ничего не было, потому что, выпалив эти слова, он вдруг умолк, как и его сынишка, который смотрел на отца снизу вверх с новым, опасливым уважением.
Менеджер еще раз повторила, что очень сожалеет о случившемся, и предложила мальчику мороженое. Скандал не состоялся, но когда я повернулся, чтобы уйти, то заметил, что Сандра все же плачет. Мужчина смущенно переминался рядом с ней с ноги на ногу и даже, похоже, готов был извиниться, но она так расстроилась, что ничего не замечала.

Тот мальчик играл за лазалкой, в уголке между стеной и домиком Венди, рассказывала мне потом Сандра. Он зарывался в шары, пока не спрятался в них целиком, — некоторым ребятишкам это нравится. Сандра то и дело поглядывала в тот угол, но шары все время двигались, и она считала, что мальчишка под ними в порядке. Пока он не выскочил оттуда с диким воплем.

Магазин всегда полон детей. Годовичков, которые только начинают ходить, обычно оставляют в яслях. Ребятишки постарше — лет восьми, девяти или десяти — ходят с родителями по магазину и сами выбирают себе занавески, постельное белье, а то и письменный столик с ящичками или что-нибудь другое. Ну, а те, которые между ними, норовят попасть в комнату с шариками.
Забавно наблюдать, как они карабкаются по лазалке, такие серьезные. Но чаще они смеются. Бывает, правда, что и обижают один другого, и тогда кто-то начинает плакать, но быстро успокаивается. Как у них это получается, ума не приложу: то, смотришь, раскроет рот и ревет, слезы по щекам градом, но тут же отвлечется на что-нибудь, забудет про свою беду и бежит играть дальше как ни в чем не бывало.
Играют они обычно кучкой, но, как ни заглянешь внутрь, почти всегда найдется какой-нибудь одиночка. Сидит себе, довольный, пересыпает шарики или бросает их сквозь дырки в лазалке, а то и ныряет в них, как утка. И никого ему больше не надо.
Сандра уволилась. После того случая прошло уже недели две, а она все не могла успокоиться. Я ничего не понимал. Хотел поговорить с ней, так она сразу в слезы. Объяснял ей, что тот дядька просто слетел в тот день с катушек, а она тут ни при чем, но она не слушала.
— Дело не в нем, — сказала она мне. — Ты не понимаешь. Я просто больше не могу быть там, в этой комнате.
Мне было ее жаль, но нельзя же принимать все так близко к сердцу. Куда это годится? Она говорила, что после того случая с мальчишкой не может расслабиться. Все время пытается следить за всеми детьми сразу. И постоянно их пересчитывает, аж голова кругом.
— Мне почему-то кажется, что их больше, чем должно быть, — жаловалась она. — Я их посчитаю — шесть, пересчитаю — снова шесть, и все равно такое чувство, как будто один лишний.
Может, ей стоило остаться и попроситься на работу только в ясли — прикреплять детишкам ярлычки с именами, записывать новичков, выписывать тех, кого забирают родители, менять пленку в камере наблюдения, — да только она не хотела. Детишки ведь любят комнату с шариками. И все время только о ней и говорят, жаловалась она. Она боялась, что они все время будут просить, чтобы она их туда впустила.

Детишки еще маленькие, так что иногда с ними случаются неприятности. Когда такое происходит, кто-то должен выгрести с этого места все шары, подтереть пол, а сами шары окунуть в воду с небольшим количеством отбеливателя.
Одно время такие вещи стали случаться особенно часто. Чуть не каждый день кто-нибудь да описается. Пока с лужицей разбирались, ребятишек выгоняли, а комнату закрывали.
— Я ни на минуту, да какую минуту, на секунду глаз с них не спускал, чтобы, если что, вовремя заметить, играл с ними, — жаловался мне другой ассистент. — И все равно, только они ушли — воняет. Прямо рядом с этим чертовым домиком, хотя ни один маленький паршивец к нему и близко не подходил.
Его звали Мэтью. Он ушел через месяц после Сандры. Я не знал, что думать. Понимаете, люди, которые идут на такую работу, обычно действительно любят детей, это видно. Их даже не пугает, что за ними то и дело приходится подтирать — то их тошнит, то они описались, то еще чего-нибудь. Только когда такие люди начинают уходить, понимаешь, до чего это на самом деле тяжелая работа. Мэтью, когда увольнялся, прямо с лица весь спал, серый был, как застиранная простыня.
Я спрашивал его, что случилось, но он ничего мне не сказал. Не знаю даже, знал ли он сам, в чем дело.
За детишками нужен глаз да глаз. Я на такой работе точно долго не выдержал бы. Это ведь стресс какой. Мало того, что дети непоседы, так они еще и мелкие. Я бы все время боялся кого-нибудь потерять или раздавить нечаянно.

После того случая на ясли как будто туча опустилась. Двое уволились. В самом-то магазине текучка — дело обычное, к ней уже все привыкли, но в яслях люди, как правило, держатся дольше. Туда ведь кого попало не берут, и в комнату с шариками тоже: чтобы работать с детьми, нужна специальная подготовка. Вот почему, когда воспитатели стали уходить, это сочли дурным знаком.
Я поймал себя на том, что мне хочется присматривать за детьми в магазине. Делая свой обход, я каждый раз чувствовал, как их много вокруг меня. И был готов к тому, что в любую минуту любому из них может понадобиться моя помощь. Ведь всюду, куда ни глянь, были дети. Веселые и довольные, как всегда, они носились по комнатам-декорациям, прыгали на кроватях, садились за парты, собранные специально для них. Но теперь, наблюдая за их прыжками, я болезненно морщился — меня не оставляло ощущение, будто вся наша мебель, соответствующая строжайшим международным стандартам качества и безопасности, а то и превышающая их, затаилась и ждет своего часа. Уголок любого журнального столика предвещал черепно-мозговую травму, всякая лампа сулила ожог.

Я стал чаще обычного ходить мимо комнаты с шариками. Внутри задерганная молодая воспитательница или воспитатель вечно пытались собрать детей в кучу, а те носились вокруг, расталкивая волны глухо постукивающего цветного пластика, ныряли в домик Венди и бросали шарики на его крышу. Некоторые специально вертелись волчком, чтобы голова закружилась, и хохотали, так им было весело.
Комната явно шла детям во вред. Им, конечно, нравилось бывать там, но выходили они всегда слезливыми, усталыми, капризными. И ревели — так громко, как умеют только дети. Судорожно всхлипывая, они вцеплялись в пуловеры уносивших их родителей, когда наступало время. Так им не хотелось расставаться с друзьями.
Некоторые дети приходили сюда каждую неделю. Их родители не могли придумать, что бы еще купить. Послонявшись для вида по торговому залу, они выбирали какое-нибудь ситечко для заварки и усаживались в кафе, где пили чай, глядя в окно или разглядывая серые рекламные листовки, пока их чада получали свою дозу комнаты. По-моему, для них в этих регулярных визитах не было уже ничего приятного.
Их настроение передалось и нам. В магазине уже не было так радостно, как раньше. Некоторые даже говорили, что от комнаты с шариками слишком много хлопот и лучше бы мы ее закрыли. Но директор ясно дал понять, что этого не будет.

Ночные дежурства — куда от них деваться?
В ту ночь в смене нас было трое, и мы поделили между собой магазин. Время от времени мы делали обходы, а между ними сидели в комнате для сотрудников или в полутемном кафе, болтали или резались в карты, а на стене мелькал картинками приглушенный телевизор.
Мой маршрут выводил меня на улицу, на парковку, и я шел, выхватывая лучом фонарика куски асфальта впереди, грузная громада магазина сзади давила мне на плечи, по бокам шелестели черные шепотливые кусты, а за оградой то и дело проносились ночные машины.
Возвращался я через спальни, мимо фальшивых стен и сосновой мебели. Было почти темно. Редкие лампы горели вполнакала, плохо освещая кровати, в которых никто никогда не спал, и раковины, к которым не вели трубы. Я останавливался и слушал, но ни разу ничего не услышал, ни шороха, ни звука.
Тогда я договорился с парнями из смены и пришел на ночное дежурство с девушкой. Рука в руке мы с ней бродили по комнатам, как по сцене, готовой к началу спектакля, и выхватывали лучом моего фонарика из темноты то одно, то другое. Потом стали играть в дом, как дети: она выходила из душевой кабины, будто только что помылась, а я делал вид, что закутываю ее в полотенце, мы садились за кухонную стойку и делили между собой газету, как будто за завтраком. А потом нашли самую большую и самую дорогую кровать с роскошным пружинным матрасом, — точно такой же лежит рядом с кроватью, и из него вырезан кусок, чтобы все могли взглянуть, как он устроен.
Немного погодя она сердито сказала мне: «Хватит». Я спросил, в чем дело, но она, похоже, обиделась и ничего не ответила. Я довел ее до двери, которую открыл своей пластиковой карточкой, и вышел проводить ее на парковку, где одиноко ждала ее машина, и откуда я еще долго смотрел ей вслед. Отъезжая от магазина, она без всякой нужды кружила по пандусам и развязкам, так что прощание вышло долгим. Больше мы с ней не встречаемся.
Войдя на склад, я миновал металлические полки высотой футов тридцать. Звук моих шагов эхом отдавался от них, так что я шел, точно надзиратель по тюремному коридору. И представлял, как плоские пакеты с разобранной мебелью выстраиваются вокруг меня.
Я прошел через кухни, оттуда — к полутемному кафе и наверх, в неосвещенный холл. Мои напарники еще не вернулись: большая стеклянная стена притихшей комнаты с шариками не отражала света.
Было совсем темно. Я приблизил лицо к стеклу и стал разглядывать причудливый черный силуэт — я знал, что это была лазалка; домик Венди, маленький квадратик бледной тени, дрейфовал в море пластиковых шаров. Я включил фонарик и направил его луч в комнату. Стоило ему коснуться шаров, как они словно оживали, окрашиваясь в яркие клоунские цвета, но луч скользил дальше, и они снова падали в черноту.
Я сидел в яслях на воспитательском стуле, глядя на полукольцо из стульчиков для детей. Вокруг меня были темнота и тишина. Снаружи горел уличный фонарь, придавая оконному стеклу оранжевый оттенок, да каждую секунду или две, еле слышно шелестя шинами по асфальту, где-то далеко, за нашей парковкой, проезжал автомобиль.
На полу возле моего стула лежала книжка. Я поднял ее и раскрыл, светя себе фонариком. Это оказались сказки. «Золушка» и «Спящая Красавица».
Вдруг раздался звук.
Что-то тихо стукнуло.
И еще.
Шарики в комнате, это они так падали друг на друга.
Я вскочил и уставился в темноту соседнего помещения. Пудда-тудда, раздалось снова. Пару секунд я не мог сдвинуться с места, но потом все же подошел к окну, поднял над головой руку с включенным фонариком и стал светить внутрь. У меня перехватило дыхание, а еще вся кожа как будто стала вдруг на размер меньше.
Луч фонарика скользнул по лазалке, качнулся к окну напротив и проник в пустой коридор магазина, распугав тени. Я направил его вниз, на беспокойные шарики, и еще прежде, чем луч уперся в них, мне показалось, будто они дрогнули и едва заметно расступились. Как будто что-то ползло под ними.
У меня свело челюсти. Мой фонарь светил прямо на шары, и ни один из них не шевелился.
Я долго стоял и светил внутрь комнаты, пока фонарь в моей руке не перестал дрожать. Тогда я поводил им по стенам, осветил каждый предмет и, наконец, вздохнул с облегчением: на самом верху лазалки, с краю, примостились несколько шаров; значит, это наверняка оттуда свалился еще один шар и отскочил от других, внизу.
Я потряс головой, моя рука с фонарем опустилась, и комната снова погрузилась во тьму. И тут, в то краткое мгновение, когда тени уже снова ринулись внутрь комнаты, но еще не успели сомкнуться, ручеек ледяных мурашек пробежал у меня по коже: из домика Венди на меня снизу вверх смотрела маленькая девочка, а я смотрел прямо на нее.

Другие двое охранников так и не смогли меня успокоить.
Они нашли меня в комнате с шариками, я стоял и громко вопил: «На помощь!» Обе двери были распахнуты, и я горстями швырял шары в ясли и в коридор, где они разбегались по углам, со стуком прыгали по лестнице и закатывались под столики кафе.
Сначала я принуждал себя работать медленно. Я знал, что самое главное — не напугать девочку еще больше, ведь она и так уже наверняка напугана. Охрипшим горлом я каркнул какое-то веселенькое приветствие и шагнул внутрь, постепенно подводя луч моего фонарика к домику Венди, чтобы не ослепить ее, а сам не переставая болтал первую попавшуюся чушь, какая приходила на ум.
Когда я сообразил, что девочка, должно быть, снова залезла под шарики, то рассыпался в дурацких шуточках, делая вид, будто играю с ней в прятки. Хотя прекрасно понимал, что наверняка жутко пугаю ее, с моей-то фигурой, в форме, да еще с акцентом.
Но, когда я добрался до домика Венди, внутри никого не оказалось.

— Ее забыли! — вопил я, и когда они, наконец, поняли, о чем я, то дружно нагнулись и стали вместе со мной выгребать из комнаты шарики, только выдохлись они намного раньше, чем я. Вынося очередную охапку, я увидел, что они уже давно стоят и смотрят на меня.
Они не верили, что девочка действительно была в комнате и что она сбежала. Твердили, что наверняка увидели бы ее, что она никак не могла проскользнуть мимо них. Говорили мне, что я сумасшедший, но не мешали выносить шарики, так что я, в конце концов, очистил от них всю комнату, а они только стояли и глазели, пока не прибыла полиция, которую я заставил их вызвать.
Комната с шариками опустела. На полу у домика Венди темнело мокрое пятно — наверное, его не заметили ассистенты.

Несколько дней я не выходил на работу. Меня била дрожь. Я все время думал о девочке.
Я видел ее всего одно мгновение, пока ее не покрыла тьма. Ей было лет пять или шесть. Она была бледной и странно расплывалась, как будто я смотрел на нее сквозь воду. Одета в запачканную футболку, с картинкой мультяшной принцессы спереди.
Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, а ее лицо оставалось при этом пустым. Ее серые, короткие пальчики крепко вцепились в край домика Венди.
Полицейские никого не нашли. Они помогли нам собрать шары и закидать их обратно в комнату, а потом отвезли меня домой.
Теперь я все время думаю, случилось бы то, что случилось, если бы мне тогда кто-нибудь поверил, или все пошло бы по-другому? Хотя вряд ли. Когда я вернулся на работу несколько дней спустя, все уже произошло.

Прослужив в охране какое-то время, начинаешь особенно бояться двух вещей.
Первая, это когда ты прибываешь на место и обнаруживаешь там толпу взволнованных, напряженных людей: все орут, ругаются, одни толкаются, другие, наоборот, пытаются их успокоить. Из-за них ничего не видно, но ты сразу понимаешь — это непрофессиональная реакция на что-то плохое.
И вторая: из-за толпы также ничего не видно, но люди стоят неподвижно и почти молча. Такое встречается реже и всегда означает самое худшее.
Женщину и ее дочку уже увезли. Я видел все потом, в записи, на пленке из камеры слежения.

Малышка вошла в комнату с шариками во второй раз за несколько часов. Оба раза она играла одна, очень довольная, сидела в уголке, напевала что-то себе под нос и приговаривала. Двадцать минут уже истекали, и мать, загрузив в автомобиль новую садовую мебель, пришла за ней. Она постучала в стекло и улыбнулась, малышка встала и радостно заковыляла сквозь шары к матери, пока не поняла, что та ее забирает.
На пленке хорошо видно, как мгновенно меняется весь язык ее тела. Она дуется, хнычет, потом вдруг поворачивается и бежит к домику Венди, где падает в шары. Мать не проявляет особенного нетерпения, она подходит к двери и начинает звать дочку, ассистентка стоит рядом. Видно, что они болтают.
Девочка сидит сама по себе, спиной к взрослым, и говорит что-то в пустой дверной проем домика Венди, демонстративно продолжая свою одинокую игру. Другие дети заняты своими делами. Кое-кто поглядывает с интересом: чем все кончится.
Наконец, мать теряет терпение и уже громко кричит дочке, чтобы та шла к ней. Девочка встает, оборачивается и поверх моря пластика смотрит на мать. В каждой руке у нее по шарику, руки опущены вдоль тела, но вдруг она поднимает их, смотрит на них и на мать. Позже я слышал, что она сказала: «Не пойду. Я хочу остаться. Мы играем».
И она, пятясь, заходит в домик. Мать широкими шагами подходит к нему, наклоняется и заглядывает внутрь. Чтобы забраться в него, ей приходится опуститься на четвереньки. Ступни ее ног торчат наружу.
На пленке нет звука. Только когда видишь, как вздрагивают другие дети и как срывается с места ассистентка, понимаешь, что женщина кричит.

Ассистентка потом рассказывала мне, что когда она бросилась на помощь, то не могла растолкать шары, как будто они вдруг отяжелели. Дети все время лезли под ноги. Ей и другим взрослым, которые кинулись за ней, понадобилось необычайно много времени, чтобы преодолеть всего несколько футов от двери до домика Венди.
Женщину было никак не вытащить оттуда, и тогда они решили просто поднять дом и перенести его на другое место, но его стенки от рывка рассыпались.
Девочка задыхалась.
Ну, конечно, конечно, шары делаются большими, чтобы ни один ребенок не смог пропихнуть их в рот, но эта девочка как-то ухитрилась. Невозможно представить, как именно она это сделала, но шар вошел так глубоко и застрял так крепко, что его не могли вытащить. Девочка лежала на спинке, выкатив глаза, а ее ступни и ладошки заворачивались внутрь, навстречу друг другу.
На пленке видно, как мать подхватывает ее на руки и ударяет ладонью по спине, со всего размаху. Другие дети стоят вдоль стены и смотрят.
Кто-то из мужчин вырывает, наконец, малышку из рук матери и поднимает ее за ноги, головой вниз. В записи ее лицо видно нечетко, понятно только, что оно синее и что голова у нее болтается, как у тряпичной куклы.
В тот самый миг, когда мужчина, обхватив девочку обеими руками, прижимает ее к себе, под его ногами что-то движется, и он поскальзывается на шарах, не выпуская девочку из рук. Вместе они тонут в пластиковом море.

Детей перевели в другую комнату. По магазину уже, понятно, пошли слухи, сбежались родители. Когда прибежала первая мамаша, она застала такую картину: мужчина орал на детей в голос, а ассистентка его успокаивала. Он требовал, чтобы они сказали ему, куда девалась еще одна девчонка, та, которая подошла совсем близко и болтала ему под руку, пока он пытался помочь, и все время лезла ему под ноги.
Вот почему нам пришлось просмотреть пленку заново, чтобы понять, откуда та девочка взялась и куда подевалась. Но никакой девочки мы не увидели.

Я, конечно, пробовал перевестись в другое место, да только время тогда в нашем бизнесе было тяжелое. Как и во всех других тоже. Мне сразу дали понять, что если я не хочу остаться совсем без работы, то лучше сидеть тихо.
Комнату с шариками закрыли, сначала временно, до конца дознания, потом на «ремонт», после которого она еще долго стояла закрытой, пока шел спор о ее будущем Так временное закрытие превратилось в постоянное, сначала неофициально, а потом и официально тоже.
Те родители, которые были в курсе того, что там произошло (ума не приложу, как они узнали), проходили мимо комнаты решительным шагом и, толкая перед собой коляски с пристегнутыми к ним отпрысками, мрачно глядели в пол. Но дети скучали по шариковой комнате, это было видно по тому, как они поднимались с родителями по лестнице. Начиная с первой ступеньки, они думали, что идут в комнату, говорили о ней, вспоминали, какая там лазалка и какое все яркое и разноцветное, а потом, когда они видели закрытую дверь и стеклянную стену, оклеенную изнутри коричневой бумагой, начинались слезы.
Я, как почти все взрослые, делал вид, что комнаты просто не существует. Даже во время ночных дежурств, когда мне выпадало проходить мимо, я старательно отводил глаза. Да и зачем мне на нее смотреть, раз дверь опечатана? Тем более что внутри сохранялась все та же ужасная атмосфера, тягучая и липкая, как клей. На складе в разных местах установлены такие ящички с карточками, которые охранник должен заменять при каждом обходе — показать, что я тут был и свои обязанности выполнил. Так вот, когда я дрожащими руками заменял карточку возле комнаты с шариками, упорно глядя на стопку новых каталогов на верхней ступени лестницы, мне иногда казалось, что за спиной у меня раздается какой-то шелест и тихое «пудда-тудда», но я ведь знал, что это невозможно, так что незачем было и проверять.
Странно было думать, что комната с шариками закрылась насовсем. Что ни один ребенок не войдет туда больше.

Однажды мне предложили большой бонус за то, чтобы я задержался на складе после смены. Директор магазина представила меня мистеру Гейнзбуру, из головного офиса. Причем оказалось, что она имела в виду вовсе не британскую сеть, а вообще самый главный офис, компанию-учредителя. Мистер Гейнзбур решил поработать на складе после закрытия и хотел, чтобы кто-то был поблизости.
Он появился уже после одиннадцати, когда я решил, что разница между часовыми поясами, должно быть, все же свалила его с ног и мне предстоит спокойное дежурство. Он был загорелый, хорошо одетый. И все время, читая мне лекцию о своей компании, он обращался ко мне по имени. Пару раз я порывался сказать ему, что не работаю в его компании и у меня другая профессия, но скоро понял, что он делает это не из высокомерия, и прикусил язык. Да и работу потерять не хотелось.
Он попросил меня провести его в комнату с шариками.
— Проблемы надо решать сразу, как только они возникают, — сказал он. — Вот главное правило, Джон, и, поверь мне, оно возникло не на пустом месте. Одна проблема тянет за собой другую. Упустишь одну мелочь, понадеешься, что все как-нибудь само рассосется, смотришь — мелочей уже две. Дальше — больше.
— Ты ведь давно здесь работаешь, да, Джон? Значит, ты видел комнату до того, как она закрылась. Дети просто без ума от этих комнатушек. Теперь они есть у нас в каждом магазине. С жиру бесимся, скажешь? Можно, мол, и без этого обойтись. Но вот что я тебе скажу, Джон, ребятишки любят эти комнаты, а они… в общем, ребятишки для нашей компании самое главное.
Тем временем я отпер дверь в комнату, закрепил ее так, чтобы она не закрылась, а потом мы вместе принесли снизу, из шоу-рума, складной столик.
— Ребятишки создали нас, Джон. Сорок процентов наших покупателей — это люди с маленькими детьми, и почти все они называют удобства, которые мы предоставляем родителям с детьми в наших магазинах, среди двух-трех главных причин, почему они вообще к нам приезжают. Не качество продукта. Не цену. А именно это — люди приезжают сюда на машинах всей семьей, паркуются, делают покупки, едят, одним словом, проводят выходной.
— О’кей, это одна причина. Плюс, выясняется, что люди, которые ходят по магазинам с детьми, больше обращают внимание на такие вещи, как качество и безопасность. На выбор каждого предмета они тратят, в среднем, больше времени, чем холостяки или бездетные пары, а все потому, что людям всегда хочется быть уверенными — для своих детей они выбрали все самое лучшее. Вот почему разница в уровне продаж дорогой мебели и товаров начального уровня у нас всегда выглядит лучше, чем у конкурентов. Ведь даже в семье с небольшим доходом, стоит только женщине забеременеть, расходы на мебель и прочую домашнюю утварь вырастают в разы.
Он внимательно посмотрел на пластиковые шары, очень яркие в свете потолочных ламп, которые не зажигались уже несколько месяцев, на обломки домика Венди в углу.
— Так на что же в первую очередь следует обратить внимание, если продажи в магазине вдруг пошли вниз? На удобства. На ясли, на детскую комнату. О’кей, ставим галочку. Но в вашем магазине продажи не просто пошли вниз, они упали буквально ниже плинтуса. Понятно, что сейчас все торговые точки показывают спад покупательской активности, но здесь, — не знаю, заметил ты или нет, — так вот, здесь люди не просто оставляют теперь меньше денег, здесь просел поток клиентов, а это уже ненормально. Так не бывает, обычно поток клиентов демонстрирует удивительную устойчивость даже во времена экономического спада. Да, люди меньше тратят, но в магазин-то они все равно приходят. А иногда — да, да, Джон, — иногда мы даже наблюдаем временное оживление.
— А что же у вас? Количество посещений заметно сократилось. В особенности среди покупателей с детьми. Повторных посещений в этой группе покупателей и вовсе не наблюдается. И так обстоят дела только в вашем магазине. Так почему же люди не возвращаются именно к вам? Что тут у вас такого особенного? Что изменилось в вашем магазине? — Он чуть заметно улыбнулся, его взгляд нарочито медленно скользнул по комнате и остановился на мне. — Понятно? Родители по-прежнему оставляют детей в яслях, но дети уже не просятся сюда еще и еще, как раньше. Им явно чего-то не хватает. Ergo. Поэтому. Надо это вернуть.
Он положил на стол свой дипломат и, криво усмехнувшись, раскрыл его.
— Сам знаешь, как это бывает. Говоришь, говоришь людям, что проблемы надо решать сразу, как только они возникают, да разве кто-нибудь слушает? А все потому, что не они латают потом прорехи, верно? Так вот и получается, что на месте одной проблемы возникают две. А значит, и справиться с ними становится вдвое сложнее. — И он огорченно покачал головой. Потом, прищурившись, снова осмотрел комнату, особенно углы. Сделал два глубоких вдоха.
— Ладно, Джон, спасибо, что помог. Мне надо поработать тут пару минут, о’кей? А ты пойди пока, посмотри телевизор, сделай себе кофе, съешь что-нибудь. Я сам тебя найду, скоро.
Я сказал ему, что буду в комнате для сотрудников. Повернулся и услышал, как за моей спиной щелкнула крышка дипломата. Уже в коридоре я прижался к прозрачной стене лицом и стал разглядывать, что же такое он вынул из дипломата. На столе стояла свеча, лежала какая-то фляжка и книга в черной обложке. И колокольчик.

Люди снова пошли в наш магазин. Так что рецессию мы переживаем на удивление гладко. Правда, от некоторых товаров класса люкс пришлось отказаться, зато расширился ассортимент самой простой мебели, из лакированной сосны. Кстати, в магазине даже появились новые служащие, и их количество превышает количество ушедших.
Детишки тоже довольны. Их одержимость шариковой комнатой не умирает. Теперь у входа, на высоте около трех футов от пола, висит бумажная стрела, она отмечает рост, и если ребенок оказывается выше этой отметки, в комнату его уже не пускают. Я видел, как дети буквально взлетали по лестнице, радуясь предстоящему свиданию с комнатой, но обнаруживали, что слишком выросли за прошедшие месяцы, и внутрь им уже нельзя. Так вот, они буквально бесновались оттого, что никогда больше не войдут в комнату с шариками, что их время вышло навсегда. И, знаете, по-моему, они готовы были отдать все на свете, прямо там, на месте, лишь бы вернуться. А другие дети, которые только-только проходили под мерку, смотрели на них и, наверное, тоже готовы были расстаться с чем угодно, лишь бы перестать расти и остаться такими навсегда.
Глядя на то, как они играют внутри, я иногда думаю, что вмешательство мистера Гейнзбура имело, по всей видимости, не только тот эффект, на который все надеялись. Дети так рвутся туда, к своим друзьям, снова и снова, что я начинаю думать — может, так и было запланировано?
Для детей комната с шариками — лучшее место в мире. Видно, что когда они не там, то они думают о ней, видят ее во сне. Им хотелось бы жить в ней. Хотелось бы, случись им когда-нибудь заблудиться, найти дорогу именно сюда. Поиграть в домике Венди, вскарабкаться на лазалку и рухнуть с нее вниз, где их примут в свои объятия безопасные и гладкие пластиковые шары, которые можно сколько угодно подбрасывать вверх или кидать ими друг в друга без риска причинить кому-то боль, — короче, навсегда остаться в комнате с шариками, словно в волшебной стране, где так весело играть в одиночку или с кем-то.

Отчет о неких событиях в Лондоне
© Перевод Н. Екимова

27 ноября 2000 года мне домой доставили пакет. Такое случается нередко — с тех пор, как я стал профессиональным писателем, количество получаемой мной почты увеличилось в разы. Клапан конверта был довольно заметно надорван — наверняка для того, чтобы кто-то мог заглянуть внутрь. И в этом тоже нет ничего необычного: видимо, из-за своей политической жизни (я довольно активный член одной левой группы, а один раз даже представлял на выборах Социалистический Альянс) я регулярно обнаруживаю — хотя никак не могу к этому привыкнуть, — что мою почту просматривают.
Все это я рассказываю только для того, чтобы объяснить, почему я вскрыл конверт, предназначенный другому. Я, Чайна Мьевиль, живу на …ли-роуд. Письмо было адресовано некоему Чарльзу Мелвиллу, живущему на …форд-роуд в доме под тем же номером, что и у меня. Индекса на нем не было, и оно добрело до меня окольными путями. Я же, увидев надорванный конверт, решил, что это дело рук какого-то зарвавшегося шпиона, и довершил начатое им.
Но я и тогда не сразу понял, что содержимое пакета предназначено не мне: в сопроводительной записке отсутствовало обращение, и меня ничего не насторожило. Со все возрастающим изумлением я прочел ее и еще несколько бумаг, лежавших сверху, убежденный (хоть это и покажется странным), что они имеют отношение к какому-нибудь проекту, в который я как-то ввязался, а потом начисто о нем забыл. Когда же я, наконец, внимательно прочитал имя и фамилию адресата на конверте, удивление мое достигло крайних пределов.
Если до сих пор все мои действия можно считать простой ошибкой, то начиная с этого момента и далее мне уже нечем оправдать свою вину. Однако прочитанное захватило меня настолько, что я просто не мог остановиться.
Ниже я привожу содержимое всех бумаг из конверта, вместе с сопроводительной запиской. В основном, за исключением особо оговоренных фрагментов, они представляют собой фотокопии, соединенные одни степлером, другие — канцелярскими скрепками, многие страницы отсутствуют. Воспроизводя их, я пытался сохранить порядок, в котором они лежали; но они не датированы, и потому хронологию событий установить трудно. К тому же я не сразу понял, что передо мной такое, и сначала складывал листы как придется. Поэтому не поручусь, что нынешняя их последовательность верна.

* * *

(Сопроводительная записка. Написана на открытке, темно-синими чернилами, скорописью. На лицевой стороне изображен мокрый котенок, он выбирается из таза с водой и пеной. На его мордочке забавное выражение тревоги.) 

* * *

(Эта страница отпечатана на старой пишущей машинке). 

Собрание БНВФ, 6 сентября 1976 года 

Повестка дня: 
1. Протокол собрания 
2. Номенклатура 
3. Фонды 
4. Исследовательские записки 
5. Репортажи с места 
6. АОБ 

I. Протокол: 
Предложено поддержать ДжХ, затем ФР. Голосование: единогласно. 
Номенклатура: 
ФР предлагает изменить название. БНВФ устарело. СТ напоминает ФР о традиции. 

ФР настаивает на элитарности БНВФ, предлагает О (Общество) или С (Собрание). СТ возражает. ЭН предлагает К (Ковен) ВФ, что со смехом отвергается. Собрание начинает проявлять нетерпение. ФР предлагает голосовать за перемену названия, БЮ поддерживает. Результаты голосования: 4 голоса «за», 13 — «против». Предложение отклонено. 
(Здесь кто-то от руки добавил: «Опять! Тупицы!») 

3. Фонды — Отчет казначея. 
ЭН сообщает, что в текущем квартале поступило некоторое количество взносов, на общую сумму £_ . (Цифра густо замазана черными чернилами.) Решено сохранить платежи на текущем уровне во избежание поражения Гоулди-Статтена. Подписка преимущественно текущая и с 
(Здесь протокол собрания обрывается.) 

* * *

(Следующий документ состоит из одной страницы, набранной, как мне кажется, на компьютере.) 

1 сентября 1992
МЕМОРАНДУМ
Обращение ко всем членам общества: пожалуйста, проявляйте максимальную бережность, беря в руки любые предметы из коллекции. В последнее время участились непозволительные вольности в трактовке правил. Кураторы, несмотря на их неотлучное присутствие, докладывают о загрязнениях ряда объектов, появлении отпечатков пальцев на образцах дерева и стекла, чернильных пятен на карнизах, отметок от каверномера на фрагментах водосточных труб и металлических предметах, воскового налета на ключах.
Разумеется, исследователям необходим физический контакт с предметами исследования, но при несоблюдении правил пользования последние могут быть ужесточены.
Входя в помещение коллекции, помните:
— Проявляйте осторожность в обращении с инструментами.
— Всегда мойте руки.

* * *

(Следующая страница под номером 2 начинается с середины абзаца. К счастью, сохранен заголовок.) 

БНВФ протокол № 223. Июль 1981
неопределенно, однако никаких причин сомневаться в его правдивости нет. И тот, и другой образцы прошли проверку на ВД, в результате чего не было установлено ни малейших различий между ВД и ВФ ни на одном уровне, вплоть до молекулярного. Таким образом, все существующие отличия должны касаться исключительно морфологии, а это препятствует нашим попыткам сравнительного анализа или исследования той не телесной сущности, которую мы до сих пор не в состоянии измерить.
Но, как бы ни обстояло дело в целом, с одним мы определенно можем себя поздравить: коллекция БНВФ пополнилась еще двумя образчиками штукатурки с ВФ.
К концу года их исследование будет завершено и представлено общественности.

ОТЧЕТ О ТЕКУЩЕЙ РАБОТЕ:
ВФ и герменевтика 
Б. Бат
Проблемы знания и проблематичность Познания. Соображения о ВФ как о священных текстах городской структуры. Каббала как образчик интерпретации. Исследование ВФ как интерферирующих моделей. Изучение находится в стадии развития, ЭТА финальной статьи представляется сомнительным.

ОТЧЕТ О ТЕКУЩЕЙ РАБОТЕ:
Недавние изменения в поведении ВФ 
Э. Нуген

Прослеживать перемещения ВФ чрезвычайно трудно. (Рядом нацарапано от руки: «Да ты что? А мы не знали!»)  Реконструкция их передвижений longue durée(подчеркивание добавлено от руки)  связана с необходимостью погружения в исторические документы, которые, по самой своей природе и определению, имеют характер неполный, анекдотический и неточный. Как хорошо известно большинству моих читателей, давней и неизменной целью моих исследований является извлечение из анналов нашего общества свидетельств долговременных циклов их обращения (см. ст. 19, «Еще раз о переулке Статтена»), каковая и была мною достигнута, пусть и отчасти.
Сопоставив свидетельские показания о нескольких наиболее известных явлениях такого рода, произошедших в Лондоне за последние три десятилетия (два из них я наблюдал своими глазами), я пришел к неоспоримому выводу о том, что время между появлением ВФ в пункте А и исчезновением из него сократилось на 0.7 единицы. То есть ВФ обращаются теперь быстрее.
С другой стороны, прослеживать их передвижения после возникновения стало теперь значительно сложнее, а результаты таких исследований представляются (увы) менее надежными. В 1940 году применение Матрицы Дешейна к времени прибытия и длительности пребывания ВФ на одном и том же месте давало 23-процентную точность в определении параметров нового возникновения (не позднее двух месяцев и не далее чем в двух милях от последнего места): сегодня тот же самый процесс приводит лишь к 16-процентной точности. ВФ сделались менее предсказуемыми, чем раньше (исключение составляет, возможно, лишь Утраченное Десятилетие между 1876 и 1886 годами).
Указанные изменения в поведении имеют характер не линейный, а точечный, то есть возникают внезапно, подобно вспышкам, через какое-то количество лет: к примеру, между 1952 и 53, снова в конце 1961, потом в 1972 и в 76. Причины и следствия этого явления пока не изучены. Каждый из отмеченных поворотных моментов приводит к увеличению скорости перемен. Многочисленные случаи из жизни, разошедшиеся в виде анекдотов, подтверждают, по всей видимости, нарастание напряжения среди ВФ, их непостоянный и капризный нрав.
Данную работу я намереваюсь представить в завершенном виде через 18 месяцев. Выражаю благодарность ЧM за его помощь в проведенных исследованиях.

(ЧM, судя по всему, и есть тот самый Чарльз Мелвилл, которому был адресован этот пакет. К документам БНВФ приложена написанная от руки записка: 

Что же такое нарыл этот самый Эдгар Н.? Я много думал об этом тогда, продолжаю думать и сейчас, хотя теперь, как мне кажется, я знаю.) 

* * *

(Далее следует документ, непохожий на все предыдущие. Это брошюра толщиной всего в несколько страниц. Едва раскрыв ее, я остановился и нахмурился; снова взглянул на конверт, который еще раз подтвердил мое непрошенное вторжение, но решил не прерывать чтение. Хотя «решил» не имеет никакого отношения к тому чувству почти обреченной необходимости, которое я испытывал, словно меня заставляли переворачивать страницы. Однако я вовсе не хочу снимать с себя ответственность за свой дурной поступок, ибо сознаю, что поступил дурно, а потому скажу все-таки «я решил», хотя никакой уверенности в последнем у меня нет. Одним словом, я продолжал читать. Документ отпечатан на обеих сторонах листа. Первое предложение набрано крупным красным шрифтом и представляет собой заглавие всей брошюры.) 

СРОЧНО: отчет о наблюдении  
Основной свидетель : ФР
Приглашенны й: ЭН
В четверг, 11 февраля 1988 года, между 3:00 и 5:17 пополуночи, насколько это возможно установить, к югу от Пламстед-Хай-стрит, 18, произошла материализация Вредоносной улицы.

Несмотря на заметное сокращение, случившееся после ее последнего появления (Баттерси, 1983 — см. Указатель ВФ), Вредоносная улица находится в изогнутом состоянии из-за недостатка места. Один ее конец упирается в Пуррет-роуд между домами 44 и 46, примерно в сорока футах к северу от Сондерс-роуд; затем улица описывает s-образную кривую и утыкается в середину Рипполсон-роуд, между строениями 30 и 32 (карта прилагается). (Карты нет.) 
Дома под упомянутыми номерами, бывшие прежде террасами, оказались разделены Вредоносной улицей. Тот, что на Рипполсон, давно стоит пустой: осторожные расспросы обитателей двух других не дали результата — никто из них не проявил никакой заинтересованности невесть откуда взявшимся промежутком. Так, на обращенный к местному жителю вопрос ФР о том, как называется «этот проулок», тот лишь глянул на улицу, прилегающую теперь к стене его дома, пожал плечами и выразил готовность подвергнуться грубому сексуальному насилию, если он знает. Разумеется, такой ответ вполне типичен для районов, где наблюдаются появления ВФ (см. Б. Харман «О не-замечании», БНВФ, вып. № 5).
Частичным исключением оказался обитатель Пуррет-роуд мужского пола, примерно тридцати пяти лет от роду, чей кирпичный дом внезапно очутился на приколе у северной оконечности Вредоносной улицы. Пересекая последнюю на пути к Сондерс-роуд, он был замечен наблюдателями как раз в тот момент, когда его нога зацепилась за бордюрный камень новоприбывшей улицы. Взглянув вниз, на асфальт, а затем вверх, на кирпичный угол перекрестка, он пять раз прошелся туда и обратно, сохраняя недоуменное выражение лица, заглянул в новообразовавшийся переулок, насколько позволила глубина последнего, но дальше не пошел, а продолжил свой путь, дважды оглянувшись через плечо напоследок.

(Здесь заканчивается средний разворот брошюры. В нем оказалась свернутая пополам записка, сделанная чернилами. Вот почему я воспроизвожу ее прямо посреди печатного текста. Она гласит: 

К этой записке прилагается другая, написанная той же рукой, что и адрес на конверте: 

Далее следует продолжение брошюры.) 

Первичное исследование показывает, что стены двух разъединенных Вредоносной улицей домов по Пуррет-роуд состоят из гладкого бетона. Те же, что на Рипполсон-роуд, сложены из кирпича, очень похожего на фасадный, на них присутствует обычный знак, удостоверяющий личность ВФ, а наверху, под крышей, видны два небольших окошка с тюлевыми занавесками, мешающими рассмотреть, что там внутри, (см. «О разновидностях стенообразований» X. Берка, Труды БНВФ, вып. № 8).
Внутренняя часть самой Вредоносной улицы, насколько ее можно наблюдать с прилегающих улиц, имеет все морфологические признаки, характерные для ВФ (иными словами, ничем не примечательна), и полностью совпадает с ранее задокументированными описаниями объекта. В данном случае, пользуясь укороченностью улицы, ФР и ЭН смогли провести Резонансный Тест Бауэри, для чего необходимо встать с разных концов улицы лицом друг к другу и кричать во весь голос (чему, однако, вскоре воспрепятствовали не зависящие от исследователей обстоятельства). (Рукой Эдгара приписано: «Какой-то душегуб из местных грозился меня пришить, если я немедленно не заткнусь!»).  Несмотря на причудливость нынешней конфигурации Вредоносной улицы, оба исследователя прекрасно слышали друг друга.
Новые эксперименты запланированы.

* * *

(Дочитав до этого места, я уже весь дрожал. Пришлось остановиться, выйти из комнаты, попить воды, успокоить дыхание. Меня так и подмывает поделиться здесь мыслями, которые перепуганными кроликами метались в тот момент у меня в мозгу, пробужденные этими невесть откуда возникшими документами, но я все же воздержусь. 
За отчетом о наблюдении следовала еще одна брошюра, очень похожая на первую.) 

СРОЧНО: отчет о несостоявшемся исследовании  
Присутствовали: ФР, ЭН, БХ.
(Еще один письменный комментарий, сделанный рукой безымянного корреспондента Чарльза. Он гласит: «Страшно даже представить, как ты был разочарован, узнав, что тебя сменил Брин в роли нового фаворита. Что же ты такое натворил, из-за чего Эдгар так взбесился?»). 
В 11 часов 20 минут пополудни 13 февраля 1988 года, в субботу, было проведено первичное обследование Вредоносной улицы, начатое с того ее конца, который упирается в Рипполсон-роуд. Были сделаны фотоснимки, подтверждающие идентичность объекта (см.  цифру 1). (Цифра 1 оказалась на удивление качественной репродукцией снимка, изображающего табличку с названием улицы, стоящую у стены дома на двух не то металлических, не то деревянных столбиках длиной с человеческую ногу. Снимок сделан под странным углом — думаю, из-за того, что фотограф стоял на Рипполсон-роуд, а не непосредственно перед объектом. На табличке непривычным старым шрифтом с засечками написано: «Вредоносная улица».) 
Во время подготовки экспедиции произошли некие события, настоящие или выдуманные, которые привели к ее задержке и необходимости перегруппировать силы в ночном кафе на Пламстед-Хай-стрит. (Что это за события такие? Подчеркнутая неопределенность в их обозначении навела меня на мысль, что их сознательно не поверяют бумаге, зная, что читатель, или даже читатели, для которых предназначен этот отчет, сами все поймут. Надо сказать, что эти записки вообще представляют собой странную смесь научной точности с полной неопределенностью — как в случае с ночным кафе, названия которого автор не сообщает. Однако именно зловещая неясность этих самых событий как раз и беспокоит меня особенно сильно.)  Когда группа вернулась на Рипполсон-роуд в 11:53, то, к их величайшей досаде, Вредоносная улица уже испарилась.
(Два черно-белых изображения завершают этот отрывок. Они не снабжены ни подписями, ни пояснениями. Оба снимка сделаны при дневном свете. На левом видны два фасада по обе стороны узкой улочки, застроенной приземистыми домами примерно столетней давности; почти сразу за перекрестком улочка резко сворачивает вправо и на фотографии кажется расплывчатой, точно не в фокусе. На фото справа те же фасады — легко опознаваемые по треснувшему стеклу в одном из окон, по мазку краски под рамой, по неопрятным маленьким садикам впереди и лохматому кусту будлеи на первом плане — стоят бок о бок. Теперь они соседи. Никакой улицы между ними нет.). 

* * *

(Вот, значит, как. 
Тут я сделал перерыв. Вынужден был сделать. А потом точно так же был вынужден читать дальше. 
Одиночный листок бумаги. Текст на нем полностью печатный, весь, кроме заголовка, набран на электрической машинке.). 

Видел это, Чарльз? Повреждение, примерно на середине Вредоносной улицы? Оно там, его хорошо видно на фотографии из отчета. (Наверное, он имеет в виду фото слева. Я долго смотрел на него и так, невооруженным глазом, и через лупу, но ничего не увидел.) 
Как на тех черепицах из Хрустального прохода, помнишь, я показывал их тебе в коллекции? Ты тогда разглядел их и в бороздках, и в отметинах, хотя никто из кураторов ничего не заметил. Так что Вредоносная улица не просто задержалась у нас на пути откуда-то и куда-то, нет, она устроила здесь привал и отдыхала, набираясь сил, потому что на нее напали. Я прав.
Эдгар

* * *

(Я продолжал читать. 
Следующие две страницы никак не озаглавлены, но, судя по шрифту, это продолжение письма Эдгара.). 

самое раннее событие подобного рода в начале 1770-х (обычно называют 1790-й или даже 1791-й — чепуха, не слушай, это просто официальная позиция, которой придерживаются архивы, — мои сведения непроверенны, но, верь мне, они точны). Всего через несколько лет после Славной Революции Антония Честерфилд записывает в своем дневнике: «Настоящая крыса среди улиц, втиснулась наискосок между Ватерлоо и Пелл-Мелл, воистину вредоносная, как по имени, тал и по сути. Остерегись… Не тронь крысу, не то укусит, в чем убедились уже многие касательно как наших обычных улиц, так и бродяг, подобных Вредоносной». Так миссис Честерфилд пишет о Вредоносной улице, а ведь она состояла в обществе, бывшем предшественником нашего Братства (и тоже неоднократно жаловалась на его название — Фионе на заметку!).
Итак, ты видишь, на что она намекает, и, по-моему, она была первой, кто это заметил. Я знаю, Чарльз, что проводить параллели всегда чертовски трудно, но давай приглядимся к другим кандидатам. Жульническая улица, Сальниковая улица, Кусачая улица, Тератолог-авеню (эта, я думаю, особенно хищная); и др. Насколько я понял, в те времена особенно острые противоречия существовали как раз между Вредоносной и Кусачей улицами, однако в наше время они практически не воюют. И неудивительно — теперь им обеим противостоит враг еще более могущественный: Дорога Одинокого Логова, 1987 год, помнишь?
(Кстати, говоря о первых появлениях Вредоносной, ты прочел все криптолиты, что я тебе послал?

Вошел Школяр на улицу Зарубок,
А на закате оба дали дуба.

Четырнадцатый век, представляешь? Бьюсь об заклад на фунт, что где-нибудь еще лежат письма от недовольных римских прокураторов Британии, жалующихся, что поганые переулки вокруг храма Митры то и дело скачут туда-сюда. Однако до письма миссис Честерфилд ни о каких враждебных действиях между ними не было и речи.)
В общем, ты меня понял. Есть лишь один способ разобраться в том, о чем я твержу уже не один год. Улицы дерутся, и, думаю, дрались всегда.
И никакой идиотский национализм тут совершенно ни при чем, так как

(Здесь страница заканчивается. К ней прилагается другое сообщение со ссылкой, судя по всему, на это самое письмо, от безымянного корреспондента ЧM. «Я в это верю»,  — пишет он, или она,  — почерк кажется мне скорее мужским, чем женским, однако определение пола по почерку — задача неблагодарная. «Не сразу, правда,  — воинственная теория Эдгара долго не укладывалась у меня в голове, но теперь, наконец, уложилась. И, зная тебя, Чарльз, осмелюсь утверждать, что ты пошлешь к черту всякие идеи чисто научного исследования. Я знаю, чем занят Эдгар, но вот к чему клонишь ты со своими домыслами, пока не пойму».). 

* * *

СРОЧНО: отчет путешественника  
Среда, 17 июня 1992
Мы постоянно получаем отчеты, цель которых — подтвердить посещения на международном уровне. Где-то между Уиллисден-Грин и Доллис-Хилл (детали остались неизвестны) возникла вдруг улица Нервовощ. Наши товарищи из польского Коллектива охарактеризовали гостью как крайне подвижный средневековый переулок непредсказуемого характера. Хотя сфотографировать его не удалось, устные отчеты с места события совпадают с описанием Виа, присланным Коллективом. В настоящее время предпринимаются попытки зафиксировать внешний облик неуловимого визитера, планируется даже прогулка по нему при условии, что риск окажется не слишком велик.

Ни одна лондонская улица уже давно не отлучалась надолго за границу (не считая визита — возможно, не столь уж и неудачного — нашего Бункер Кресент в Чикаго, послужившего причиной раскола между лондонским и чикагским обществами в 1956), зато иностранные Виа Фира нанесли за последние десять лет не менее шести подтвержденных визитов в Лондон. См. таблицу. 
ДАТЫВИЗИТЕРЫМЕСТО ПРЕБЫВАНИЯПРИМЕЧАНИЯ6.9.82–8.9.82Рю де ля Фасина-сьонПарижПровела три дня в Низдене, к югу от Праут-Гроув NW10, где оставалась неподвижной.3.1.84–4.1.84Западная Пятая УлицаНью-ЙоркПроявляла беспокойство, перемещаясь между Камберуэллом и Хайгейтом, нигде не задерживаясь более двух часов кряду.11.2.84Хойль-штрассеБерлинДовольно просторная улица, пустые стеклянные витрины которой красовались к северу от лондонского крематория в Бау примерно полдня, после чего улица переместилась в Сайденхем, где часа три скрывалась в темноте, прячась на задворках от исследователей.22.10.87,24.10.87Неисповедимая улицаГлазгоКрохотный мощеный переулок, с виду не более чем просвет между домами, появился в четверг утром на Олд-Комптон-стрит W1 и в течение всего дня крадучись перемещался в сторону Сохо, в пятницу исчез, чтобы в субботу вновь возникнуть к югу от Пикадилли-Серкус и тут же скрыться опять.15.4.90?Бульвар де ля Гар ИнтринзекПарижУникальный случай — эту Виа Фира заметил отнюдь не исследователь, но обычный прохожий, чьи настойчивые расспросы о том, что это за улица с французским названием, внушительными домами и широкой проезжей частью возникла вдруг посреди Катфорда, привлекли внимание членов Братства.29.11.91–1.12.91Чуп ШаупноКалькуттаБелая глинистая почва переулка ЧШ, его утоптанная земляная дорога с проложенными по ней трамвайными путями были подробно описаны ТЮ и ФР в процессе его скитаний от Кэмдена до Кентиш-Тауна.(Здесь к коллекции документов добавляется что-то вроде счета, написанного на толстом картоне, левая колонка которого заполнена на машинке, правая — от руки черными чернилами.) 

* * *

(Следующее письмо красиво напечатано на листе гербовой бумаги.) 

SOCIETE POUR L’ETUDE DES RUES SAUVAGES
20 июня 1992

Дорогой мистер Мелвилл,
Благодарим Вас за Ваше сообщение и поздравления с визитом. Мы в Париже были счастливы принимать у нас эту милую польскую улочку, хотя сама я ее не видела.
Подтверждаю верность Ваших предположений. О бульваре де ля Гар Интринзек и Рю де ля Фасинасьон ходят многочисленные истории. Мы называем их ле жоке — людей, которые, предположительно, живут на таких улицах и приводят их в движение для каких-то своих целей, хотя все это, конечно, детские сказки. На самом деле все rues sauvages в Париже необитаемы, как, думается мне, и в Лондоне тоже. Никто не знает, для чего эти улицы отправились тогда в Лондон, как никто не знает и того, зачем ваша Надоедливая улица слонялась двенадцать лет тому назад в районе, где теперь стоит Арк де ля Дефенс.
Искренне ваша,
Клодетт Сантье 

* * *

(Письмо, написанное от руки)

* * *

(Еще одна записка, написанная от руки. Думаю, что это рука Эдгара, хотя сказать наверняка трудно.) 

Суббота, 21 ноября 1999 года
Вредоносная улица вернулась.

* * *

(Мы приближаемся к концу наших записок. То, что я выудил из конверта дальше, более всего напоминает отчет наблюдателя о появлении, написанный в форме брошюры. Угол ее обложки отмечен траурной лентой.) 

СРОЧНО: отчет о Прогулке  

Участники: ФР, ЭН, БХ (автор).
В 11:20 пополудни, 28 ноября 1999 года, в субботу, была совершена Прогулка сквозь всю Вредоносную улицу. Члены Братства наверняка уже осведомлены не только о трагическом ее завершении, но и о предшествовавших ей необычайных обстоятельствах: с самого начала записей не было случая, чтобы виа фира вернулась на то самое место, где она уже появлялась один раз. Повторное явление Вредоносной улицы в Пламстеде, между Пуррет и Рипполсон-роуд, где она обитала в феврале 1988, настолько шокировало всех нас, что решено было, — возможно, слишком поспешно, — организовать Прогулку.
ФР, исполняя роль базы, осталась на Рипполсон-роуд (во дворе по-прежнему заброшенного дома номер 32, служившего нам лагерем). БХ и ЭН выступили вперед, чемоданчики с инструментами в их руках и костюмы рабочих, нанятых муниципалитетом, скрывали их собственную форму и снаряжение. Страховочный трос был привязан к ограде возле ФР. На протяжении всех трех часов пути Пешеходы поддерживали с ней связь при помощи радио.
В данном появлении Вредоносная улица предстала перед нами, имея всего около сотни метров в длину. (Примечание: «С каких это пор Эдгар считает в метрах? Что это еще за реверанс такой?»).  Мы медленно продвигались вперед. (Новое примечание: «Ага. Смена повествовательного субъекта». Должен сказать, что к тому времени эти вставки порядком мне надоели. Не обращать на них внимания я не мог, и они все время отвлекали меня от чтения. Была в этих колкостях какая-то пассивная агрессия, которая, как мне кажется, рассердила бы и Чарльза Мелвилла. Сейчас я попытаюсь восстановить связность повествования и перечитаю последнее предложение снова.) 
Мы медленно продвигались вперед. Наш путь лежал по неразмеченному асфальту посреди Вредоносной улицы, на равном удалении от фонарей по обе ее стороны. Эти фонари ничем не отличаются от аналогичных на любой другой улице.
В окнах домов, обступивших улицу с обеих сторон, нет света, сами дома похожи на коттеджи, какие строили для рабочих в поздневикторианскую эпоху (хотя первое письменное упоминание Вредоносной улицы относится к 1792 году — так что очевидное старение форм придает правдоподобие

(К моему невероятному огорчению, последние страницы утеряны, и раньше отчет заканчивался здесь. Однако в конверте обнаружились еще фотографии, переложенные другими бумагами. Их четыре штуки. Качество снимков ужасающее: все сделаны со вспышкой, одни слишком далеко, другие, наоборот, слишком близко к объекту, так что он предстает либо смазанным от избытка освещения, либо, напротив, едва просвечивает сквозь кокон окружающей его тьмы. Тем не менее, содержание снимков разобрать можно. 
На первом видна стена — кирпич крошится, штукатурка отваливается пластами. На стене висит на одном гвозде табличка — снятая откуда-то сверху, она перечеркивает весь снимок. «Вредоносная улица» — написано на ней старинным шрифтом с закорючками. Внизу фотографии подпись, сделанная шариковой ручкой: Знак. 
Второе фото — панорамный снимок улицы в длину. На нем почти ничего не видно, можно угадать лишь темные линии, которые сходятся в темной перспективе на темном фоне. Перед домами нет садиков: их двери открываются прямо на тротуар. Точнее, ни одна из них не открывается, все заперты, но обстоит так дело всегда или их заперли всего минуту назад, сказать, конечно же, невозможно. Из-за отсутствия ничейной земли, разделяющей дома и тротуары, кажется, будто двери с угрозой нависают над Пешеходами. На оборотной стороне снимка, также ручкой, подпись: Улица. 
Третий изображает фасад одного дома. Он поврежден. В темных окнах выбиты стекла, кирпичная кладка вся в пятнах, крыша провалилась, из-под нее сыплются кирпичи. С обратной стороны подпись: Рана. 
На последнем снимке молодой мужчина держит в руках конец веревки и «кошку». Веревка, видимо, оборвана, ее конец размахрился; металлическое приспособление загнуто странным образом — в форме винта. Фотография не подписана.) 

* * *

(В конверте нашлась еще одна записка. Она не датирована, а почерк отличается от всех прочих.) 

* * *

Это было все. Когда я закончил, мне уже не терпелось отыскать Чарльза Мелвилла.
Думаю, что запрет на пользование телефоном должен распространяться на имейлы и веб-сайты. Я, конечно, искал в сети и БНВФ, и «дикие улицы», и «хищные улицы», и Viae Ferae, и так далее. Ничего не нашел. БНВФ неизменно выводило меня на автомобили и запчасти. Тогда я решил набрать название целиком: Братство Наблюдателей/Наблюдения за Виа Фира, но без толку. Зато диких улиц я получил тысячи: тут тебе и заметки о новоорлеанском Марди Гра, и «крутые» одиссеи, и ссылки на старую компьютерную игру, и даже статья о Холодной Войне. То есть ничего существенного.
Я посетил каждый из упомянутых выше сайтов, лично сходил в места материализаций улиц. Несколько выходных кряду я не вылезал из трущоб северного и южного Лондона, хотя иногда мои скитания приводили меня и на вполне порядочные улицы, а однажды, следуя маршрутом Неисповедимой улицы, я даже прошел через Сохо. Несколько раз я возвращался в Пламстед.
Там, держа в руках фотографии до и после, я стоял и разглядывал дома на Рипполсон-роуд, их неразделенный фасад, единую террасу.
Почему я не упаковал все бумаги заново и не послал их Чарльзу Мелвиллу по почте или не отнес их ему лично? Пакет, по ошибке доставленный на …ли-роуд, был подписан …форд-роуд. Но во всем Лондоне нет улицы с таким названием. Так что я не знаю, где искать Чарльза.
Другая причина моей нерешительности в том, что я стал его бояться.
В первые несколько раз, когда я, выходя на прогулки, тайком делал свои снимки, мне еще казалось, будто я присутствую при завершении некоей эдиповой драмы. Однако, читая и перечитывая материалы, я понял, что случившееся по вине Чарльза с Эдгаром далеко не самое главное. Главное в том, как он это сделал.
Я заходил поесть и выпить во все кафешки на Пламстед-Хай-стрит. В основном они средние, одна или две совсем плохие, еще одна или две очень хорошие. И в каждой, выпив свой чай, я неизменно спрашивал хозяина, знаком ли ему человек по имени Чарльз Мелвилл. И еще просил сохранить для него маленькую записочку, которую писал тут же.
Содержание ее всегда было одно и то же: «Ищу ЧM. У меня документы, адресованные вам — карта района и т. д. Сложные улицы! Пишите по адресу:…» И указывал анонимный имейл, который создал специально для этой цели. Но никто так и не отозвался не мой призыв.
В последнее время я обнаружил, что мне все труднее сосредоточиваться на работе. Я стал бояться поворотов. Идя по тротуару, я не свожу глаз с кирпичного (или бетонного, или каменного) угла, которым ограничивается видимая мне часть улицы, и задаю себе вопрос — а замечал ли я ее когда-либо прежде? На ходу я резко вздергиваю голову и озираюсь, чтобы не пропустить внезапное появление. Каждый раз мне кажется, что я действительно что-то вижу, и каждый раз это оказывается что-нибудь безобидное, вроде ветки дерева, качающейся на ветру, или открывающегося окна. Моя тревога — которую, по совести, следовало бы назвать дурным предчувствием — не проходит.
А если я и впрямь увижу когда-нибудь нечто особенное, что я смогу сделать? Скорее всего, мы им безразличны. В основном. Нам также трудно представить себе, что руководит ими, как разгадать загадку кирпичных сфинксов. Впрочем, если они и обращают на нас когда-нибудь внимание, то вряд ли ради того, чтобы учесть наши интересы: думаю, именно это безразличие мешает мне победить мой страх, именно оно заставляет меня ломать голову над тем, что сделал Чарльз Мелвилл.
Я уже говорил, что не получил никакого ответа на свое объявление. Но это не совсем так. Вообще-то 4 апреля 2001 года, через пять месяцев после того первого пакета, на имя Чарльза Мелвилла пришло письмо. Разумеется, я тут же его открыл.
Оно написано от руки, на листке бумаги, без даты. Вот оно, лежит передо мной. В нем написано следующее:

Однако меня больше встревожило не содержание письма, а его конверт. Письмо, снабженное марками, почтовыми штемпелями и брошенное в мой почтовый ящик, было адресовано «Чарльзу Мелвиллу, на Вредоносной улице».
На этот раз мне уже труднее притворяться, будто это какая-то ошибка. Либо Королевская Почта проявляет непостижимое упорство, путая адреса, либо я у кого-то на прицеле. У кого — или у чего — не знаю: то ли это чья-то злая шутка, то ли мной заинтересовались члены Братства, то ли его отщепенцы, а то и самый предмет их наблюдения. Одним словом, мне остается уповать лишь на милосердие отправителей, каким бы путем ни было доставлено это письмо: вручную или иными, более странными способами.
Вот почему я решил опубликовать этот материал. Не имею ни малейшего представления о том, чего могут хотеть от меня мои корреспонденты. Может быть, все это задумывалось как тест, который я не прошел: может быть, кто-то должен был подойти ко мне сзади и, положив руку мне на плечо, прошептать какое-то приглашение мне на ухо, а может быть, это такой инструктаж для новичков, хотя вряд ли. Я не знаю, для чего мне все это показали и какая роль отведена мне в чьем-то чужом плане, и это меня пугает. Вот почему, сделавшись, против воли, хранителем чужих секретов, я хочу рассеять их по всему свету, как одуванчик рассеивает свои семена. Я хочу обезопасить себя, но не вижу никакого другого способа это сделать. (Впрочем, я не закрываю глаза и на другую возможность — может быть, именно этого от меня и добивались.)
Не скажу, что Чарльз Мелвилл задолжал мне объяснение, но, будь у меня такая возможность, я бы не отказался с ним переговорить. К тому же у меня его документы — кстати, если кто-либо из читателей этих записок знает, где его можно найти, пусть сообщит мне об этом. Мой адрес вы получите у издателя этой книги.
Как я уже говорил, в Лондоне нет улицы под названием …форд-роуд. Все остальные я посетил. Стучал в двери домов под указанным номером на …фаст, и на …ленд, и на …нейл-стрит, на …нер и на …холд-роуд, даже в …ден-клоуз и тому подобных местах. Никто там не слышал ни о каком Чарльзе Мелвилле. Номера такого-то по …фаст-стрит больше не существует: его снесли; улица прокладывается заново. Это заставило меня задуматься. Да, уж можете мне поверить, я задумался.
— Что такое происходит с …фаст-стрит? — гадал я. — Куда она теперь направляется?
Не знаю, прорвался ли Чарльз Мелвилл на Вредоносную улицу, приручил ли он ее, подчинил себе и ездит теперь на ней, как на бронтозавре, из прошлого в будущее, из города в окрестности и обратно. Не знаю, чью сторону в вековечной вражде между бродячими лондонскими улицами он выбрал. А вдруг они с Эдгаром ошибались, вдруг никакой войны нет, все виа фира просто мирные номады, а Чарльз просто устал и решил смыться. А может быть, никаких неприрученных улиц и не существует.
Как знать? Но я все равно часто думаю о них, то и дело ловя себя на мысли: что же происходит за этим углом? А за тем? В конце улицы, где я живу —..ли-роуд, — идет сейчас какое-то строительство. Люди в касках снуют по строительным лесам, ведя работу по благоустройству некоего проулка, такого узкого, что двум кошкам не разминуться, забитого мусором, пропахшего мочой. Похоже, что его еще и спрямляют заодно. Заброшенный дом снесут, переулок расширят.
Мы живем в другие времена. Возможно, виа фира тоже поумнели, стали хитрыми. Может быть, теперь они будут возникать постепенно, у всех на виду, приведенные в этот мир нашими же руками, в броне железобетона и мантиях новеньких мостовых. Я раздумываю над тем, уж не прислал ли Чарльз Мелвилл свою Вредоносную улицу за мной, и не она ли это возникает там, в ворчании бетономешалок и громе перфораторов. А иногда мне кажется, что это не воплощение, а наоборот, развоплощение, что Чарльз пробудил мою мирно дремавшую до сих пор …ли-стрит и она сейчас зевает и потягивается, а скоро, встряхнувшись и сбросив со своей спины меня и всех моих соседей, как выспавшийся лис вытряхивает из своей шкуры блох, она, нюхнув воздух, отправится туда, куда отправляются все беглые улицы, когда на них никто не смотрит, и всего через какие-нибудь несколько месяцев главная улица моего района, в которую она упирается, сомкнется так, что между ирландским книжным и салоном похоронных принадлежностей ножа будет не просунуть, а …ли-роуд станет, тем временем, бить окна и крушить стены Улице Одинокого Логова, сама страдая от подобных же нападений и лишь иногда возвращаясь на место, чтобы отдохнуть.

Фамильяр
© Перевод Н. Екимова

Колдуну надо было произвести на клиентку впечатление. Посредник, который устроил им встречу, говорил, что женщина очень старая — «лет сто, не меньше», — и страшная, хотя чем именно, объяснить не мог. Колдун сразу почуял за этим что-то необычное — либо большие деньги, либо власть. Готовился долго и тщательно. И добился того, чтобы встреча произошла на месяц позже, чем планировал его агент.
Мастерской ему служила избушка, вернее, сарай для инструментов, стоявший на участке одного садового товарищества в Северном Лондоне. Женщина шла мимо грядок с фасолью, помидорами и чахлыми корнеплодами, мимо шпалер с ползучими растениями, мимо соседей колдуна, которые, хотя и были на десятилетия моложе, чем он, все же оставались стариками — они жгли свои костры и вежливо не обращали на нее внимания.
Колдун был готов. Комнатка с затемненными окнами была чисто вымыта. Коробки составлены аккуратными пирамидами. Травы и другие органические материалы, нужные ему в работе — когти, шкурки, похожие на жуткие мочалки, закупоренные бутылки, просто кучки какой-то пыльной требухи, — он разогнал по углам, чтобы и не мешали, и на виду были. Старуха все их оглядела. Особенно долго она смотрела на голубя с изуродованной лапкой, за здоровую привязанного цепочкой к жердочке.
— Мой фамильяр.
Женщина ничего не сказала. Голубь курлыкнул и замолк.
— Не заглядывай ему в глаза, а не то он похитит твою душу. — И колдун занавесил птицу черной тряпкой. На клиентку он при этом не глядел. — Вообще-то он василиск, но теперь ты в безопасности. Он закрыт.
С потолка свисала люстра из гнутых вешалок для пальто и фарфоровых черепков, в которых истекали нагаром свечки. Под каждой из них на деревянной столешнице уже лежали маленькие пирамидки воска. Среди них колдун и начал свой сеанс, манипулируя разными гри-гри, — сыпал на принесенные клиенткой фотографии мелко рваный лист, кропил грязью и остатками тертого пластика из мельницы для специй.
Эффект наступил так быстро, что даже невозмутимая старуха проявила интерес. Воздух стал сухим и тягучим, в сарае сделалось душно, как в самолете. С полок донесся шум: это обломки мумий проявляли нетерпение. На других консультациях ничего похожего не происходило, но колдун все еще ждал.
От жары свечи начали таять быстрее. Отдельные восковые капли слились в нити, которые потянулись вниз. Наплывы на свечах увеличивались, теперь воск стекал с них крупными, быстро застывавшими шариками. Восковые сталактиты удлинялись, канделябр точно оброс бородой. Свечи убывали стремительно, воск так и тек с них, покрывая проволочный каркас люстры налетом толщиной в палец.
Материя распространялась неравномерно, она изгибалась над поверхностью стола, свечи стали шипеть и брызгать, воск уже не капал, а струйками быстро густеющей слюны тек из растопыренных ртов. Возникли дрожащие язычки, бесцветные глаза глянули из-за мигательных перепонок. Вдруг фигуры, еще секунду назад неживые, стали явно чем-то органическим. Бахрома из неровно застывших капель превратилась в маленьких белесых змеек. Каждая всего несколько дюймов в длину. Их тела сплетались, завязнув хвостиками в воске. Они дружно качнулись, точно раздумывая, броситься или нет, и зашипели.
Старуха завизжала, а с ней и колдун. Но ему вовремя удалось превратить свой крик в начало декламации, он поерзал на стуле, и внимание змей обратилось к нему. Голубь за темной занавеской тревожно забился. Змеи, висящие на люстре, тщетно пытались укусить колдуна. Их яд капал на порошок, насыпанный им на фото, смешивался с ним, превращая его в мокрую грязь, под которой начали меняться изображения на снимках.
Это было вмешательство, серия манипуляций, которые сам колдун находил безвкусными и даже аморальными, но плата была уж очень хороша, а он знал, что по статусу ему положено производить впечатление. Церемония длилась меньше часа: восковые змеи истекали шипением и слюной, перепутанный голубь непрестанно бился за занавеской. Под конец колдун, пошатываясь, встал: пот тек с него ручьями, так что он сам блестел, как тающая свеча. Неожиданно стремительными движениями — чтобы его не успели ужалить — он отсек всех змей от бороды нагара там, где они уходили в нее хвостами, те упали на стол и издохли, извиваясь и истекая густой белесой кровью.
Его клиентка тоже встала, улыбнулась и стала собирать со стола полутрупы змей и свои фотографии, которые она нарочно постаралась не вытирать. Глаза у нее счастливо сияли, и она даже не прищурилась, в отличие от колдуна, который, сильно щурясь, открыл перед ней дверь на солнечный свет и стал объяснять ей, когда она должна прийти в следующий раз. Он смотрел ей вслед, пока она уходила от него огородами, и закрыл дверь, лишь когда она совсем пропала из виду.
Колдун откинул экран, скрывавший насмерть перепуганного голубя, и хотел было свернуть ему шею, но, оглянувшись на обрубки воска там, где были недавно змеи, передумал, открыл окно и выпустил птицу на волю. Потом сел за стол и, тяжело дыша, уперся взглядом в пирамиду коробок у задней стенки сарая. Воздух успокоился. Что-то скреблось. Звук раздавался из пластиковой коробки, куда он спрятал своего настоящего фамильяра.

Фамильяра он вызвал себе сам. Но сначала долго раздумывал. В общих чертах он понимал, что фамильяр дает ему доступ к неиссякаемой силе плодородия, и только это помогло ему вынести боль и победить отвращение перед тем видом колдовства, которое тут требовалось. И теперь, вслушиваясь в любопытное скрич-скрич из коробки, он задумчиво трогал пальцами шрамы на бедре и груди. Ничего, скоро зарубцуются.
Информация по технологии получения фамильяра, которую ему удалось раздобыть, была туманна и расплывчата — поколения бродячих чародеев передавали ее из уст в уста, записывали на оборотных сторонах обложек древних блокнотов, царапали карандашом на полях телефонных справочников. Так что он довольно смутно представлял себе механику самого процесса. Колдун утешал себя тем, что это не его вина. И надеялся, что фамильяра, когда тот у него появится, будет удобно использовать в городской среде. Он думал, что это, наверное, будет крыса — крупная, с грязной шерстью, — или лис, или даже голубь вроде того, что он показывал своей недавней клиентке. Он считал, что отрезанная им от себя плоть — это нечто вроде жертвоприношения. Он и не подозревал, что это будет тело.
Когда с пластмассовой коробки была снята крышка, то внутри обнаружилось нечто вроде детского манежа, который исследовал новорожденный фамильяр. Колдун поглядел на него с отвращением. Пыль облепила его тело со всех сторон, так что оно больше не оставляло при движении липкого следа. Нескладный, как морской огурец, он был весь облеплен боковыми отростками плоти. Он был тяжелый, весом как крупное яблоко, и состоял из плоти и жира колдуна, склеенных его же мокротой и слюной и сплавленных магией вуду. Сворачиваясь в кольцо и снова распрямляясь, он деловито закатывал себя в углы своей пластиковой тюрьмы. Хлынувший сверху свет заставил его конвульсивно сжать и разжать свое студенистое тело.
Но, даже плотно закрыв контейнер крышкой и убрав его с глаз долой, колдун все равно ощущал присутствие фамильяра. Чувствовал, как тот щупает пустоту у него за спиной, а когда он вызывал у себя приливы крови, то у него теперь получались змеи, чего раньше не было. Но фамильяр все равно вызывал у него отвращение. При одном взгляде на него у колдуна начинало сводить живот, а еще он почему-то ощущал себя обманутым. По роду своей профессии ему не раз приходилось свежевать животных, иной раз даже живьем, и это никогда не вызывало у него никакого внутреннего отторжения. Он ел кал и придорожную падаль, когда того требовала литургия. И даже тогда его не тошнило так, как при виде этого небольшого клочка собственной плоти.
Когда тварь шевельнулась впервые и колдун понял, чем будет его фамильяр, он закричал от ужаса, его стало рвать и рвало до тех пор, пока все его нутро не опустело. И хотя ему было почти невыносимо на него смотреть, он все же заставлял себя не сводить с него глаз: ему хотелось понять, что же вызывает в нем такое отвращение.
Колдун чуял исходящий от фамильяра энтузиазм. Беспощадный интерес ко всему, что встречалось ему на пути, удерживал это противоестественное создание от распада, и каждый раз, когда он, напрягшись, перистальтическими сокращениями плоти продвигал себя по коробке, ограниченность его тупого, продиктованного голодом интереса пронзала колдуна, снова и снова заставляя его перегибаться пополам. Тварь была глупой: безмолвной, но при этом жгуче любопытной. Колдун почуял, как фамильяр осмысляет пыль: покатавшись в ней скорее случайно, чем намеренно, он приспособил ее теперь зачем-то к своему телу.
Ему хотелось повторить то, что он сделал для приходившей к нему женщины, хотя процесс получения змей отнял у него много сил. Правда, истинные манипуляции производил не он, а его фамильяр, он служил каналом для магии; все его существование сводилось к тому, чтобы менять, использовать, знать. Колдун жаждал могущества, которое давал ему фамильяр, и потому закрыл глаза, сосредоточился и заставил себя поверить, что он сможет, что ему хватит силы воли. И все равно, глядя на пыльного красного слизняка, слепо тычущегося в стенки коробки, он вдруг почувствовал слабость и неуверенность. Он чуял, как обезмысленный разум фамильяра слепо тычется в его разум. Чувствовать, как собственное испражнение копошится в его мозгу, словно личинка в куске мяса, было для него непереносимо, несмотря на все преимущества, которые оно ему давало. Он чувствовал себя сточной канавой. В присутствии фамильяра ему то и дело приходилось глотать поднимавшийся из желудка ком. Почему-то непрестанный интерес твари ко всему и вся он воспринимал как оскорбление. В общем, оно того не стоило. Колдун решился.

Оказалось, что убить фамильяра нельзя, а если и можно, то колдун не знал как. Сначала он хотел разрезать его ножом, но, едва лезвие касалось его тела, как оно с любопытством обнюхивало его, разделялось надвое и снова слипалось воедино, обогнув сталь. Еще оно пробовало хватать металл.
Когда он хотел расплющить его утюгом, фамильяр сначала отпрянул, перегруппировав свою материю, затем заполз на утюг сверху, обмазав его собой, и сделал попытку скользить на нем, как на коньке. Только огонь привел его в некоторое смущение, и он долго сидел неподвижно, покрывшись кислотой. Фамильяр изучал каждую опасность так же, как он изучал пыль, и пытался воспользоваться ею, а эхо его умственных усилий переворачивало колдуну нутро.
Наконец он сунул мерзкую тварь в мешок. Почувствовал, как та тычется в поры мешковины, и решил, что надо спешить. Колдун сидел за рулем, а живой мешок лежал в пластмассовой коробке на соседнем сиденье (положить его назад, с глаз долой, было выше его сил, — вдруг он вылезет и продолжит свои мерзостные изыскания вблизи его кожи?).
Была уже почти ночь, когда он остановил машину перед каналом Гранд Юнион. Там, среди муниципальных садов западного Лондона, между видавшими виды, покрытыми коростой граффити мостами, в пределах слышимости последних, не ушедших еще домой, панкующих ребятишек на площадке для скейта, колдун попытался утопить своего фамильяра. Нет, он не был настолько глуп, чтобы думать, будто это сработает, и все же зашвырнуть проклятую тварь в перевязанном веревкой и нагруженном камнями мешке в холодную грязную воду было для него таким счастьем, что он даже застонал от удовольствия. Он проследил, как канал проглотил свою добычу. Свобода. Колдун повернулся и побежал.
…Грязь приняла фамильяра, как своего, а он продолжал учиться. Вытягивал временные щупальца, стараясь осознать сущность вещей. Бесстрашно боролся с мешковиной.
Все новое, что встречалось ему на пути, он сравнивал с тем, что уже было ему известно. Его сила состояла в способности вносить изменения. Он применял орудия; он не обладал иными способами познать что-либо, кроме как сделать познаваемый объект частью себя. Весь мир состоял для него из сплошных орудий. Фамильяр уже хорошо знал пыль и немного разбирался в ножах и утюгах. Теперь он ощупывал воду и волокнистую ткань мешка, делал с ними то, что позволяло ему понять: он не знал этого раньше.
Выбравшись из мешка и оказавшись в грязной темноте, он неуклюже поплыл, изучая встречавшиеся ему по дороге ошметки и мелкую подводную жизнь. Даже в таких непривлекательных водах водились какие-то выносливые и непритязательные рыбы, так что фамильяр скоро наткнулся на них. Внимательно разобрав на части нескольких, он научился пользоваться и ими.
Сначала он вырвал им глаза. Потер их друг об дружку, задумчиво подержал за тянувшиеся от них ниточки. Потом выпустил из себя микроскопические волоски, которые проникли в студенистые от крови нервные стебельки. Его форма жизни присваивала себе все. Вот и теперь он втянул в себя чужие глаза и, впервые в жизни ощутив зрительный сигнал, понял, хотя и не увидел (ведь он барахтался в грязи), что он находится во тьме. Выкатившись из грязи, он с помощью своих новых стекловидных тел увидел свет уличного фонаря, который прорезал черную воду.
Он снова нашел трупы брошенных им рыб (на этот раз с помощью зрения). Пройдя сквозь них, как сквозь лабиринт, он разгадал их загадку. Теперь он был обмазан их слизью. Одно за другим он отломил им ребра, словно детальки какой-нибудь игрушки. И воткнул их себе в кожу (его собственные крошечные, беспорядочно разбросанные сосудики и мышечные волоконца внедрились в рыбью кость). Теперь он мог пользоваться ими для передвижения и ходил степенно и вперевалочку, словно морской еж.
Фамильяр трудился без устали. В считаные часы он изучил все ложе канала. И все, что он там находил, шло у него в дело, иногда и не однажды. Некоторые предметы он соединял между собой. Другие, повертев, отбрасывал за ненадобностью. И каждое новое использование, каждая манипуляция (причем манипуляция намеренная, не случайная) помогала ему читать смыслы. Фамильяр превращался в примитивного эрудита, он ничего не забывал, каждое новое озарение мостило путь следующему, контекст нарастал, и от этого познание давалось ему все легче. Постижение пыли оказалось самым сложным делом его жизни.
Когда с первым лучом зари фамильяр выполз на берег, его тело, словно панцирь, облекала молочная бутылка. Бусинки глаз выглядывали из ее горла. Маникюрные щипчики служили ему кусачками. Маленькими острыми камешками он просверлил дырочки в ее стеклянных боках, и теперь из них торчали прутики, плававшие когда-то по поверхности канала, и ломаные авторучки. Чтобы при ходьбе они не тонули в жидкой грязи, к их концам он прикрепил монетки и плоские камешки. Сооружение производило впечатление хрупкости. За собой фамильяр волок мешок, в котором его утопили. Он пока не знал, к чему его приспособить, не умел выражать эмоции, и все же он испытывал к этому мешку нечто вроде сентиментального чувства.
Все его конечности изменились и стали постоянными. Даже те, которые его утомляли, он отбрасывал за ненадобностью не раньше, чем выпивал с помощью органических ферментов все их соки. Малюсенькие мускулы и сухожилия, тонкие, как паутинки, но при этом куда более прочные, пронизывали все части его собранного из разных разностей тела, накрепко их соединяя. Плоть, служившая его центром, подросла.
Фамильяр исследовал траву, наблюдал своими неадекватными глазами за птицами. И шел вперед, словно жук, переступая разнокалиберными ножками.

Весь тот день и всю ночь фамильяр учился. Его пути пересекались с путями мелких млекопитающих. Он обнаружил гнездо полевых мышей и разобрал их на составляющие. Их хвостики стали у него чувствительными щупальцами; усики — щетинками на них; он усовершенствовал глаза и научился пользоваться ушами. Он сравнил находку с пылью, лезвием ножа, водой, прутиками, рыбьими ребрышками и промокшим мусором на дне канала: он изучил мышь.
С изумленным вниманием осваивал он новинку — уши. В садах играли юные лондонцы, и фамильяр, прячась по кустам, подслушивал их сленг. Его слух уловил в этом отрывистом тявканье определенную последовательность.
Встречались в садах и хищники. Фамильяр был теперь размером с кошку, так что собаки и лисы то и дело бросались за ним вдогонку. Он давно перерос свою бутылочную броню, которая лопнула и осыпалась с него стеклянной крошкой, но зато он научился драться. Осколки фарфора, гвозди, болты — все это он использовал, чтобы царапаться, и не по злобе, а просто так, все из того же познавательного интереса. К тому же он был необычайно скор на ногу, несмотря на то что конечности у него по-прежнему были с бору по сосенке. И, если его преследователь сам обращался в бегство недостаточно поспешно, фамильяр догонял его и изучал. Ведь его тоже можно было использовать. Так он обзавелся пальцами с хрупкими кончиками из собачьих зубов.

Фамильяр покинул сады. Берегом канала он добрался сначала до кладбища, затем до железнодорожных путей, обслуживающих промзону, а оттуда до свалки. Там он приделал себе колеса, влив свои сосуды и ткань в остатки тележки. Когда позже он избавился от них, открутив их и выбросив, колеса еще долго кровоточили.
Иногда он использовал орудия точно так, как их прежние владельцы, например, птичьи лапы (на двух-трех парах лап он скакал, точно кролик, с одной выгоревшей машины на другую). Но мог и поменять их назначение. Так, он прикрывал от солнца глаза кожистыми козырьками, которые раньше были кошачьими ушами.
Он научился есть. Голод и способы его удовлетворения были для него такими же инструментами, как когда-то пыль: фамильяр не нуждался в пище, однако сам процесс питания его радовал, и этого было достаточно. Он сделал себе язык из обрывка мокрого полотенца, и рот, полный зубастых шестеренок. Они вращались у него во рту, перемалывая пищу и направляя ее в глубину его рта, к горлу.
В ранние часы утра, на участке свалки, залитом химическими отходами, он, наконец, нашел применение мешковине, в которой его когда-то бросили. Он нашел два сломанных зонта, один ободранный целиком, другой просто рваный, и занялся ими, крепко оплетя их волосками вместо рук и манипулируя крысиными хвостиками. Выпустив органические корешки, фамильяр прирастил к обоим зонтам мешковину. Около часа продолжалась эта обдуманная возня, во время которой фамильяр то и дело проговаривал про себя некоторые английские слова — он отрастил себе подобие мозга, — и, наконец, настал момент, когда оба зонта, притороченные к подобиям плеч, спазматически открылись и закрылись, и он, громко хлопая ими, взмыл в воздух.
Его зонты черпали воздух, как крылья летучей мыши, засаленная мешковина неплохо держала его вес. Он летел, никуда особенно не направляясь, свободный, как бабочка, кошачьими и собачьими глазами рассматривал под собой землю, болтал многочисленными конечностями. Теперь он мог охотиться, используя сети из ежевики, которой в городе было много: колючие стебли с одинаковой эффективностью выхватывали добычу из воздуха и поднимали с земли. С пустыря мгновенно исчезли все кошки. Фамильяр зависал между башнями домов, рывками крыльев-зонтов меся воздух. Беззвучно выкрикивал слова, которые ему удалось заучить.
Ночей, когда он мог летать, было всего две, потом он перерос свои крылья, но запомнил их навсегда. Чудо полета тоже навеки запечатлелось в его памяти, которая росла вместе с ним. Лето стояло необычайно жаркое. Фамильяр укрывался в зарослях невесть откуда взявшейся будлеи. Исследовал пути через город. Жил на площадках для отстоя аварийной техники, в сточных трубах и все время рос, менялся и пользовался.

Фамильяр регулярно менял глаза, но старые не выбрасывал, а передвигал внутрь себя, выстраивая их вдоль спины. Он научился осторожности. Две улицы могли выглядеть совершенно пустыми, но их пустота всегда была неодинаковой, он это знал. Он подслушивал у дверей, приложив к ним свернутый конусом картон или пластиковую воронку, которая служила ему продолжением уха. Его словарный запас расширился. Он стал лондонцем.
Проходя мимо любого дома, фамильяр метил его, как собака: поднимал лапу и брызгал из особых желез, которые он смастерил себе из пластиковых бутылок. Поводя барсучьим носом, он окропил жидкостью из соков мусорной кучи и крови колдуна большую часть той ровной местности в северной части города, где вырываются из своих тоннелей наружу поезда метро. Фамильяр присвоил себе этот террасный ландшафт.
Это стало для него ритуалом. Однако, наблюдая за мелкими млекопитающими, населяющими свалки, он понял, что территория — тоже орудие, и стал ею пользоваться и изучать ее, или, по крайней мере, думал, что изучает, пока в одну прекрасную ночь, обследуя освоенный им участок на границе с пригородами, он не напал на след другого.
Фамильяр налился яростью. Он взбесился. Ворвался во двор, где пахло соперником, и стал грызть колеса, плюясь кусками шин. Наконец, добрался до кузова. Лизнул. Вкус покоробил его тело из плоти колдуна и вживленных в нее отходов. Новый запах перебивал его собственный, в нем чувствовалась примесь иной крови. Фамильяр вышел на охоту.
След привел его к садикам позади домов, отделенных от улицы лишь условным заборчиком, через который он легко перемахнул и затопотал дальше, петляя меж брошенных игрушек, кочек сухой травы, куртин с цветами и садов камней. Намеченная им жертва оказалась старой и жилистой: ее след отдавал мочой. Фамильяр использовал след для охоты, он заучил его и понял, что это он сам здесь чужой.
На просторах дальних пригородов запахи опьяняли. Фамильяр молча топотал каменными копытцами. Ночь была темной и пасмурной. Враг был там, за пустым административным зданием, испещренным тэгами граффити, изуродованным вандалами. Запах вел туда. Он был силен, как наркотик, и полностью подчинял себе волю. От него в теле фамильяра образовались пузыри. Пузыри превратились в полости, рудиментарные легкие раздулись, как меха: он научился дышать, готовясь к убийству.
Ржавое железо и колючая проволока вокруг. Фамильяр колдуна был здесь нежеланным гостем. Звезды и фонари отсутствовали. Фамильяр стоял не двигаясь. Наконец он выдохнул вызов. Его дыхание разнеслось по небольшой арене. Что-то огромное помещалось на ней. Ворочались отбросы. Вот они поднялись, обернулись, разинули рот и перехватили вздох. Всосали его целиком, из всего воздуха, и раздули брюхо, изучая.
Тьма ширилась. Фамильяр моргнул кожаными обрезками век, сырыми из-за дождя. Он следил за тем, как разворачивается перед ним противник.
Он был стар и могуч, как племенной бык, этот альфа-фамильяр. От своей ведьмы он либо сбежал, либо та прогнала его, либо он потерялся. Он состоял из обломков вещей; дерево и пластмасса, камни и узкие полосы металла пучками торчали из массы освежеванных мышц размером с лошадь. Рядом с влажными, подернутыми кровью глазами живых существ ворочались видеокамеры, они тянули объективы, питаемые электротоками организма. Колоссальная туша захлопала в подобие ладоней.
Молодой фамильяр даже не знал, что до сих пор, оказывается, был одиноким. Без единого слова он подумал о том, сколько еще в городе таких отверженных — фамильяров, слишком гадких, чтобы их использовать. Но раздумывать было некогда — старый монарх уже несся на него.
Ногами ему служили ножки стола, хваталкой — человеческие челюсти. Они сомкнулись на молодом претенденте, вгрызаясь в дружный ряд его конечностей.
Фамильяр уже давно знал, что на свете существует боль, но это нападение научило его тому, что такое агония. Он чувствовал, что уменьшается, когда атакующий рвал его плоть. Со страхом он понял, что может сейчас весь выйти.
Его кузен уже показал ему, какой урон можно нанести массой. Но фамильяр не отступает. Истекая кровью, без ног, без рук, с выдавленными глазами, он продолжает бросаться на врага, хотя тот разевает пасть, в три раза большую, чем он сам, и щелкает ножницами клешней, и машет хвостом, бывшим когда-то лопатой; все равно всепроникающий мускусный запах врага заставляет его идти в бой.
Снова боль, и снова потеря большого куска мяса. Маленький повстанец становится еще меньше. Вонь соперника омывает его. И вдруг его осеняет. Он писает сопернику в глаза, для чего ему приходится выдавить из себя всю кровянистую жидкость до капли, а сам перекатывается на бок и под защитой жидкой дуги своих выделений уходит в сторону. Гигант издает безмолвный рев. Временно ослепленный, он приникает к земле пастью и следует за своим языком.
Маленький фамильяр замирает позади него. Но вот он начинает обращать тьму и тишину себе на пользу, двигаясь в тени широченной спины гиганта, точно пришитый, пока тот ищет его по ложному следу. Отращивая волоконца, он посылает их внутрь земли, навстречу каким-то трубам. Достигнув их, он облепляет их щупальцами, липкими, точно внутренности, превращает трубу в свою конечность, часть своего тела, которую выдвигает вперед, прямо под брюхо своему ничего не подозревающему врагу. Зазубренный конец трубы он посылает вперед и вверх, из земли. Рваный металлический край впивается в нависшую над ним тушу, прямо в ее мясистый центр, и, пока старик пытается освободиться, ликующий юнец всасывает его в себя через трубу.
Для этого он раздувает все свои полости, так что на конце его новой системы внутренностей возникает вакуум. Вакуум крепко держит старого фамильяра, отрывая от него большие куски плоти. Через похороненный в земле трубопровод молодой тянет их в себя. Глотает жадно, словно голодный.
Пойманный в ловушку старик пытается вырваться, но его деревянные и металлические конечности утратили опору. Освободиться нет сил, уйти с куском трубы — тоже, слишком крепко сидит она в земле. Тогда он пробует прорастить в стенки трубы свои сосуды, чтобы превратить ее в свой пищевод и выпить через него врага, но те уже все в метастазах сосудов молодого, погибающий не может их вытолкнуть, к тому же в противника уже перешло столько его плоти, что они сравнялись, а тот еще продолжает расти.
Материя крупными кусками перетекает в раздувшегося молодого, пока тот сидит, прикованный к земле импровизированными кишками. Старый, издавая время от времени тяжелые тихие вздохи, усыхает, распадается на части и затягивается в трубу весь, до последнего фрагмента. Паутина его сосудов на заемных органах и конечностях высыхает, и они дезинтегрируются, снова превращаясь в обычную свалку — какие-то ошметки со скотобойни, мертвый телевизор, инструменты, запчасти, все хрупкое, начисто лишенное жизни. И все это расположилось вокруг свободного участка земли, из которого торчит зазубренная труба.

Весь следующий день фамильяр лежал тихо. Уже наступила ночь, когда он нашел в себе силы сдвинуться с места; каждый шаг давался ему с трудом и причинял боль — у него было какое-то внутреннее повреждение, так что даже ползти или просачиваться вперед было трудно. В битве он потерял почти все органы зрения, а тех, что еще остались, было недостаточно, чтобы высмотреть и поймать в этой темноте какое-то животное и с помощью его глаз восполнить недостачу. Орудия своего бывшего врага он трогать не стал, взял лишь человеческие челюсти, которые служили тому хваталкой. Но не как трофей, а чтобы было над чем подумать.
Он усвоил почти всю проглоченную им плоть, а что не усвоил, то выжег (в том числе и воспоминания старого фамильяра о его взрослении и самообразовании на шлаковых отвалах при сталелитейном заводе времен королевы Виктории — они беспокоили молодого фамильяра, как человека изжога). И все равно он ощущал себя чудовищно раздутым. Желая сбросить давление, он проткнул себя в нескольких местах осколками стекла, но бесполезно — наружу вытекла лишь часть его нового «я».
Фамильяр продолжал расти. Он все время увеличивался в размерах с тех пор, как выбрался из канала. Купленная ценой страданий победа дала ему внезапный скачок в росте, но он знал, что и без того стал бы большим, только позже.
Следы его противника подсыхали. Фамильяр с интересом наблюдал этот процесс, но никакого триумфа не испытывал. Много дней он провел во дворе для побитых автомашин, подбирал новые орудия, обретал форму, вслушивался в голоса людей и лязг механизмов, чувствовал, как постепенно прибывает энергия, обостряется внимание. Он был еще там, когда его нашел колдун.
…Перед ним возникла старая дама. Фамильяр пережидал дневную жару, разбросав конечности, точно тряпичная кукла. Над крышами складов и офисов плыл звон с церковной колокольни. Женщина просто подошла и загородила ему вид, так что он должен был поднять голову и посмотреть на нее.
Ему показалось, что от нее исходит свет более яркий, чем от солнца у нее за спиной. Ее кожа горела. Вид у нее был незаконченный. Она словно ждала чего-то. Фамильяр не узнал ее, но вспомнил. Перехватив его взгляд, она энергично покивала и снова исчезла из его поля зрения. Фамильяр устал.
— Вот ты где.
Фамильяр снова вяло поднял голову. Перед ним стоял колдун.
— А я все думал, куда ты делся. Взял и свалил, за здорово живешь.
В наступившем долгом молчании фамильяр разглядывал колдуна. Его он тоже помнил.
— Ты мне нужен. Возвращайся, нас ждет работа.
Фамильяр отвлекся. Он подобрал камешек, прорастил его сосудами и превратил в коготь. Он уже забыл про человека, стоявшего перед ним, когда его внимание снова привлек голос.
— Знаешь, а я тебя все время чувствовал. — Колдун невесело усмехнулся. — Хочешь знать, как мы тебя нашли, верно? — Его взгляд метнулся в сторону — видимо, к женщине, которая стояла так, что фамильяр ее не видел, — и снова вернулся к нему. — Чутьем. Точнее, кишками — моими.
Всех троих припекало солнце.
— Ты хорошо выглядишь.
Фамильяр наблюдал за ним. Ему стало любопытно. Он кое-что почувствовал. Колдун шагнул назад. В воздухе гудели летние насекомые. Женщина стояла на краю пустыря, там, где начинались машины.
— Хорошо выглядишь, — повторил колдун.
Фамильяр придал себе вид человека. Его плоть превратилась в накачанное, мускулистое тело весом в несколько стоунов. Ступнями снова служили валуны, руками — кости, надетые на палки. Он был высок — больше восьми футов. Его составляло и к нему крепилось такое количество разных предметов, что и не сосчитать. Так, в голове у него были книги корешками внутрь, их страницы то и дело шелестели, словно их перебирал ветер. Их пронизывали раздутые кровеносные сосуды, отдавая избыток тепла. Книги потели. Собачьи глаза фамильяра на миг сфокусировались на колдуне, потом снова стали смотреть на мревшие под солнцем остовы автомобилей.
— О, Господи.
Колдун, не отрываясь, смотрел на нижнюю часть лица фамильяра и показывал пальцем.
— Ты чего, ты что делаешь?
Тот, пощелкав человеческой челюстью, взятой им у своего поверженного врага, сделал себе из нее рот. Подержанные зубы скалились в усмешке.
— Господи боже мой, что ты делаешь? О, черт, нет. О, нет.
Фамильяр снова охладился волосами-страницами.
— Ты должен вернуться. Ты нам нужен. — И он вяло махнул рукой на женщину, которая по-прежнему неподвижно стояла в стороне и сияла. — Дело еще не сделано. Она не закончена. Возвращайся. Сам я не могу. Без тебя. А она мне больше не платит. По миру меня скоро пустит, чертовка старая. — Тут он буквально взвизгнул от гнева, обращенного назад, к женщине, но та и глазом не моргнула. Зато она протянула к фамильяру кулак — в нем был зажат пучок мягких мертвых змей. — Возвращайся, — повторил колдун.
Фамильяр снова заметил его и вспомнил. Он улыбался.
Человек ждал.
— Пойдем с нами, — сказал он. — Ты должен вернуться, назад, понял? — Он плакал. Фамильяр смотрел на него как завороженный. — Пошли. — Колдун рванул на себе рубаху. — Ты растешь. Все растешь и растешь, и не останавливаешься, а я без тебя не могу, ты, убийца.
Женщина со змеями раскалилась. Фамильяр видел ее сквозь грудь колдуна. Тело человека исчезало, в нем возникали дыры с неровными краями, они расширялись, но никакой крови не было. Грудная кость растаяла на ширину двух ладоней, растворились несколько дюймов живота, узкие полосы мяса слезли с рук, плоть как будто переставала существовать. Точно ее охватила стремительная энтропия. Фамильяр смотрел на прорехи с интересом. Он заглянул колдуну в живот, проследил кольца кишок, кончавшиеся там, где они встречались с дырой, а позвоночник истончался так, что его трудно было проследить, зияя, словно рот выпавшими зубами, отсутствием нескольких позвонков. Мужчина спустил штаны. Его бедра светились лакунами, мошонка исчезла.
— Ты должен вернуться, — прошептал он. — Без тебя я и так ничего не могу, а ты меня еще убиваешь. Верни меня.
Фамильяр коснулся своего тела. Потом показал на колдуна пальцем из куриной косточки и улыбнулся.
— Возвращайся, — продолжал упрашивать колдун. — Ты нужен ей, и мне тоже. Вернись, зараза, без тебя мне не справиться. Сволочь. — Он стоял, раскинув руки, точно распятый. Солнце текло сквозь него, наполняя его тень светом.
Фамильяр взглянул на черных муравьев у себя под ногами — они копошились возле какого-то окурка, — потом снова на морщинистое лицо колдуна, на женщину, которая стояла, безучастно сжимая в руке своих дохлых змей, точно букет. И снова улыбнулся, без жестокости.
— Ну, так закончи ее, — завизжал на него колдун. — Если не хочешь возвращаться, так кончи ее хотя бы. — Он затопал ногами и плюнул в фамильяра — ему очень хотелось ударить его, но было страшно, и от этого он бесился еще больше. — Кретин, кончай, я тебе говорю, ублюдок. Господи, я этого не вынесу. — И колдун хлопнул себя руками по голым, опустевшим бокам. Сунул ладонь в полость под сердцем. Воя от боли, с перекошенным лицом он шарил у себя внутри. Его раны не кровоточили, и все же, когда он вынул из себя руку, она была красной и мокрой от прикосновений к внутренностям.
Он снова крикнул и тряхнул рукой в сторону фамильяра, так что на того брызнула кровь.
— Ты этого хочешь? Да? Ты, ублюдок. Возвращайся или прекрати. Сделай что-нибудь, чтобы закончить.
Из шеи фамильяра вырвалась паутина тонких нитей, которая сначала развернулась вокруг него наподобие веера, а потом сложилась в черные шевелящиеся брыжи. Каждое волоконце выхватило из воздуха какое-нибудь насекомое и с ним вернулось назад. Мухи, осы, увесистые шмели образовали хитиновый воротник, который как бы пристегнулся к шее фамильяра под его человеческой челюстью. Тонкие волоски хватательных усиков пронзали эту копошащуюся опухоль, овладевали каждой составлявшей ее живой тварью, использовали их, превращая в орудия. Не в силах оторваться и улететь, насекомые в унисон били крыльями, издавая ровное гудение.
Вибрация резонировала в его ротовой полости. Он сделал ртом движение, которое не раз замечал у других. Гудение насекомых наполнило его и сложилось в звук, губы придали ему форму.
— Солнце, — сказал фамильяр. Щекотка жужжащей речи вызывала в нем любопытство. Поверх тающего нагого плеча колдуна, поверх стоявшей в отдалении старухи он показал ввысь, в небо. Закрыл глаза. Снова пошевелил ртом, вслушиваясь в свои тихие слова. С неба на покореженные машины падали солнечные лучи, они рикошетом отскакивали от блестящего стекла и металла, и фамильяр воспользовался ими, нагревая кожу.

Статья из медицинской энциклопедии
© Перевод Н. Екимова

НАЗВАНИЕ: Ящур Бускара,  или Червеслово. 
СТРАНА ПРОИСХОЖДЕНИЯ: вероятно, Словения.
ПЕРВЫЙ ЗАФИКСИРОВАННЫЙ СЛУЧАЙ: Примоз Янса, чтец слепого священника из города Блед на территории современной Словении. В 1771 году в возрасте тридцати шести лет Янса покинул Блед и отправился в Лондон. Первая запись о его пребывании здесь (она же и первое описание случая ящура Бускара) содержится в письме Игнациуса Санчо к Маргарет Коксидж, датированном 4 февраля 1774 года.
СИМПТОМЫ: Инкубационный период длится около трех лет, в это время инфицированный страдает от сильных головных болей. К концу этого периода ящур Бускара, как считается, достигает своего полного развития, что проявляется в постепенном угасании умственных способностей больного и резких переходах между тремя основными состояниями: почти полной ясностью сознания; лихорадочными поисками возможно большей аудитории; потоком неудержимой, истерической глоссолалии. Самюэль Бускар обозначил их как апатичное, вступительное и красноречивое, чем, несомненно, выразил свое отношение к болезни.
Через промежуток от трех до двенадцати лет болезнь входит в свою завершающую стадию. Процесс потери разума, до сих пор постепенный, существенно ускоряется, вследствие чего больной или больная месяцами не выходят из вегетативного состояния.
Те, кому довелось стать свидетелями бессмысленных «выступлений» больного ящуром, сообщают, что в его безумном лопотании часто звучит одно и то же сочетание звуков, именуемое червесловом, произнеся которое, страдалец всякий раз ненадолго замолкает, точно ждет ответа. И, если кто-то из слушателей повторит его за больным, тот недвусмысленно выражает удовольствие.
Позднее именно среди тех, кому удалось это слово повторить, и обнаруживаются новые заболевшие.
ИСТОРИЯ: По настоянию почтенного доктора Уильяма Хейгарта, в 1775 году все больные ящуром были поручены заботам доктора Самюэля Бускара. Исследуя состояние мозга скончавшихся от болезни пациентов, Бускар обнаружил в них некие образования, которые сам счел червями-паразитами, и назвал их в свою честь. Когда позднее комиссия по этиологии изучила предъявленные им доказательства, она пришла к выводу, что обнаруженные им в черепных коробках разных людей червевидные структуры состояли из самой мозговой ткани. Бускар был опозорен, среди прочего, его обвиняли в том, что он якобы сам изготовил этих «червей», пользуясь винтом с цилиндрической головкой. Комиссия переименовала болезнь в «болтливую лихорадку» и, без должной, впрочем, уверенности, определила в качестве ее причины влияние «дурного воздуха».
Самюэлю Бускару было предписано немедленно передать в ведение комиссии Примоза Янсу, однако тот представил бумаги, согласно которым Янса давно скончался и был похоронен. После этого опозоренный доктор скрылся от публики, а в 1777 году умер.
Его изыскания продолжил его сын Джейкоб, тоже врач. В 1782 году Джейкоб Бускар потряс медицинское сообщество публикацией своего знаменитого памфлета, доказывающего, что мозговые «черви» способны к самостоятельному передвижению внутри головы больного и что мозговая ткань таких страдальцев источена витыми ходами. «Таким образом, доктор Бускар-первый был прав, — писал он. — Вовсе не плохой воздух, а зловредный паразит — червь — является причиной страданий так называемых болтунов».

Есть слово, которое, будучи произнесено вслух, обманом прокладывает себе путь в мозг того, кто его произносит, и там являет себя во плоти. Оно заставляет своего носителя повторять себя снова и снова в присутствии других людей, чтобы и в них вызвать желание произносить его. Каждое повторное высказывание производит на свет точную копию этого слова, пока, наконец, мозг страдальца не оказывается изъеден ими насквозь, как головка сыра дырками; а когда слушающие, из любопытства или желания посмеяться над страдальцем, повторяют это слово за ним, то, при условии абсолютной точности произнесения, они подхватывают болезнь, и слово зарождается у них в мозгу. Так что это слово-паразит, хотя и отличается от представления о нем моего отца, остается, тем не менее, паразитом .
Памфлет Джейкоба Бускара датирует его открытие 1780 годом, когда тот беседовал с Янсой в одном из его состояний прояснения. Янса рассказал Бускару, что его болезнь началась еще в Бледе, когда однажды он читал своему слепому хозяину вслух. Между страницами книги он обнаружил узкую полоску бумаги, на которой были написаны всего два слова. Янса прочел одно из них, положив тем самым начало первой зафиксированной эпидемии червеслова. Едва он произнес слово вслух, как его настигла головная боль такой силы, что он выронил листок, впоследствии затерявшийся. «Переведя сочетание нескольких букв в звуки, — писал Джейкоб Бускар, — злосчастный Янса сделался сразу и повивальной бабкой, и домом червеслова».
Открытие Бускара-младшего завоевало ему огромную популярность, правда, несколько запятнанную его признанием в том, что они с отцом подделали в свое время сертификаты о смерти и похоронах Ян-сы, которого еще семь лет держали у себя в доме как подопытного. Янсу, действительно, обнаружили в подвале дома Бускаров, причем его болезнь зашла уже настолько далеко, что полностью лишила его рассудка, так что пришлось отвезти его в сумасшедший дом, где он и скончался через два месяца. Джейкоб Бускар избежал ареста по обвинению в похищении человека, пытках и подделке документов, бежав в Мюнхен, где его следы затерялись.
Вспышки ящера Бускара время от времени повторялись в Лондоне до 1810 года, когда парламентом был принят Акт о Болтунах, предписывавший помещать всех заболевших в специальные звуконепроницаемые дома лечения. Таким образом эпохе массовых эпидемий был положен конец, и впоследствии отмечались лишь единичные случаи болезни.
Только в конце двадцатого столетия работа доктора Мариэллы Бускар, пра-пра-пра-пра-правнучки доктора Джейкоба Бускара, развеяла суеверные представления о «зловещем слове», закравшиеся даже в самые ученые дискуссии о болезни. В опубликованной в 1995 году в журнале «Ланцет» статье под названием «Да это же синапсы, тупицы!» последняя по времени доктор Бускар наглядно доказывает, что ящур — это всего лишь неприятная (хотя и довольно необычная) биохимическая реакция.
Автор статьи указывает на то, что все действия человеческого тела, в том числе и речь, неизменно сопровождаются целым фейерверком химических микрореакций, происходящих у нас в мозгу, причем сочетания этих реакций каждый раз разные. Доктор Бускар доказывает, что произнесение так называемого червеслова с определенной интонацией приводит к тому, что химические реакции задействованных в процессе синапсов могут перестроить нервные окончания таким образом, что они превратятся в отдельные, самоорганизованные структуры. Иными словами, крохотные химические реакции превращают нервы в паразитов. Пользуясь внезапно обретенной свободой передвижения, разбойные элементы нервной ткани буквально дырявят мозг и перенаправляют сигналы, поступающие от периферической нервной системы, благодаря чему периодически обретают полный контроль над организмом-хозяином. В особенности они влияют на речь индивида, так как именно она дает им возможность размножаться.
Согласно традиции, заложенной еще памфлетом Джейкоба Бускара, слово-паразит обычно записывается как иГудлух. Мы воспроизводим его здесь не без некоторого трепета: главным способом передачи ящура Бускара в последние два столетия служит литература о нем.
ЛЕЧЕНИЕ: Рэндолф Джонсон в «Признаниях больного наркомана» приводит фиктивный рецепт: вопреки его многочисленным уверениям, ни одного случая излечения от ящура Бускара с помощью бергамотового масла зафиксировано не было. Существует, однако, мнение, и оно высказывается все чаще, что второе слово с утерянной Янсой бумажки, будучи произнесено вслух, запускает в мозгу иную реакцию, порождающую, возможно, своего рода свободный синапс-охотник, который истребляет синапсы-паразиты. За последние десятилетия в свет выходило несколько вариантов «Записок Янсы», и все поддельные. Поиски истинных бумаг Янсы предпринимались с тех пор неоднократно, но они так и остаются утраченными.

Детали
© Перевод А. Полякова

Я никогда не отказывался, когда мальчишка, мой сосед сверху, предлагал пострелять из пневматического пистолета или закидать проезжающую машину вареной картошкой. Я был не в стороне, а вместе со всеми. Но когда ребята собирались к желтому дому, чтобы подслушивать под окнами или нацарапать пару слов на кирпичной стене, я отказывался идти с ними.
Одна девчонка стала меня дразнить, однако ее заставили заткнуться. Друзья вступились за меня, хотя сами и не понимали, почему я туда не хожу.

Я уже не помню то время, когда ходил в желтый дом по поручениям матери.
Каждое утро в среду, часов в девять, я открывал парадную дверь старого здания ключом из связки, которую давала мне мать. Там был холл и две двери. Одна была выбита. Она вела к разбитой лестнице. Я открывал вторую и попадал в темную квартиру. В коридоре было темно и сильно пахло сыростью. Я там больше двух шагов и не смел делать. Гниль и тени сливались воедино, и в темноте казалось, что уже в нескольких метрах от меня коридор обрывается. Дверь в комнату миссис Миллер была прямо напротив. Я протягивал руку и стучал.
Довольно часто там были видны следы недавних посетителей. Об этом говорили сбитая пыль и валявшийся кое-где мусор. Иногда я оказывался там не один, я видел двоих ребят, которые шмыгали в дом или, наоборот, выскакивали из него. Миссис Миллер навещали также некоторые взрослые.
Иногда я наталкивался на кого-нибудь в холле, у двери, а иногда кто-нибудь, горбясь, мялся в самой квартире. В ожидании одни подпирали стены, другие читали дешевого вида книжки или громко ругались.
Там бывала молодая женщина азиатского типа, ярко накрашенная и яростно курившая. Она не обращала на меня никакого внимания. Заходили туда и двое забулдыг. Один всегда, непонятно почему, громогласно меня приветствовал, широко раскинув руки, как будто желая прижать к своему жутко вонючему свитеру. Проходя мимо них, я криво улыбался и с опаской махал рукой в ответ. Другой через раз пребывал либо в меланхолии, либо в ярости. Время от времени я встречал его у двери в комнату миссис Миллер. Он крепко ругался на кокни. Я помню, как увидел его в первый раз. Он стоял с красным, перекошенным лицом, громко стонал и бранил миссис Миллер.
— Вылезай, старая улитка! — завывал он. — Вылезай, корова ты этакая!
Его слова испугали меня, однако звучали они умоляюще. Затем из комнаты донесся голос миссис Миллер. Она отвечала без всякого страха или злобы.
В растерянности я попятился назад, не зная, что делать, а она все не умолкала. В конце концов этот несчастный пьяница печально поплелся прочь, а я смог выполнить свое поручение.

Однажды я спросил у мамы, можно ли попробовать еду миссис Миллер. Она сильно рассмеялась и покачала головой. За все те среды, когда я носил обеды миссис Миллер, я ни разу даже пальцем туда не залез, чтобы попробовать.
Вечером каждого вторника мама тратила целый час на приготовление этой стряпни. Сначала она разводила немного желатина или муки в молоке, потом добавляла сахар и специи и туда же крошила горсть витаминов. Все это она перемешивала, пока не получалась густая однородная масса, которой потом давали осесть в одноцветной пластиковой миске. Наутро она превращалась в нечто сильно пахнущее и напоминающее пудинг. Мама накрывала миску полотенцем и давала ее мне вместе со списком вопросов для миссис Миллер, а иногда и ведерком белой краски.
Итак, я стоял перед дверью миссис Миллер, стучал в нее, а миска с едой стояла прямо у моих ног. Сначала слышалось какое-то движение, а потом совсем близко от двери раздавался ее голос.
— Привет, — говорила она, а потом произносила мое имя несколько раз. — Принес завтрак? Готов?
Я подходил ближе к двери, держа еду наготове, и говорил, что готов.
Тогда миссис Миллер начинала медленно считать до трех. На счет «три» она приоткрывала дверь на несколько сантиметров, и я быстро просовывал ей еду. Она хватала миску и захлопывала дверь прямо у меня перед носом.
Мне никогда не удавалось рассмотреть ее комнату. Дверь приоткрывалась всего на пару секунд. Больше всего меня поражала ослепительная белизна стен. Рукава ее одежды тоже были белыми. Я толком не мог увидеть и ее лица, а то, что удавалось разглядеть, было не особенно запоминающимся. Это было суровое лицо женщины средних лет.
Если у меня было с собой ведерко с краской, то ритуал повторялся снова. Потом я обычно сидел перед ее дверью и, скрестив ноги, слушал, как она ест.
— Как мама? — выкрикивала она.
На это я разворачивал листок с мамиными вопросами. Я говорил, что все нормально и что у нее есть к ней пара вопросов.
По-детски стараясь, я монотонно зачитывал странные мамины вопросы. При этом миссис Миллер замолкала, потом издавала какие-то странные звуки, прочищала горло и начинала рассуждать вслух. Иногда ответа можно было ждать целую вечность, а иногда он следовал немедленно.
— Скажи маме, что так трудно сказать, хорош человек или плох, — сообщала она.
— Скажи ей, чтобы она не забывала о тех проблемах, какие были у нее с твоим отцом.
Иногда она говорила:
— Да, это можно продолжать, только надо рисовать той специальной краской, о которой я ей говорила.
— Скажи маме, что семь. Только четыре из них касаются ее, а остальные три были мертвы.
А однажды она тихо сказала:
— С этим я не могу ей помочь. Скажи маме, чтобы она немедленно шла к врачу.
Мама пошла и вскоре поправилась.

— Кем ты не хочешь стать, когда вырастешь? — однажды спросила меня миссис Миллер.
Когда я пришел к ней в то утро, под дверью ее комнаты опять был тот меланхоличный бродяга, который ругался на кокни. Он барабанил в дверь, и в такт ударам в его руке звякали ключи от квартиры.
— Он умоляет тебя, ты, старая дрянь! Ну пожалуйста! Ты же ему обязана. Он чертовски зол на тебя, — кричал он. — Ну же, старая корова! На коленях прошу!
— Мужчина, моя дверь тебя знает, — отозвалась изнутри миссис Миллер. — Она тебя знает, и я тоже. Ты же знаешь, что она перед тобой не откроется. Я не лишилась глаз и не сдамся. Иди домой.
Я беспокойно ждал, когда бродяга возьмет себя в руки и, пошатываясь, уберется прочь. Потом, опасливо оглядываясь, постучал в дверь миссис Миллер и назвал себя. И вот, когда я отдал ей еду, она задала мне этот вопрос:
— Кем ты не хочешь стать, когда вырастешь?
Если бы в тот момент я был на пару лет старше, то обратная постановка этого избитого вопроса лишь привела бы меня в раздражение. Она показалась бы надуманной. Но я был еще совсем мал, и вопрос мне даже понравился.
Я робко ответил, что не хотел бы стать адвокатом. Я так сказал из преданности матери. Мама иногда получала какие-то письма, после которых плакала или же много курила. Она громко ругала адвокатов, этих чертовых проныр адвокатов.
Миссис Миллер мой ответ понравился.
— Хороший мальчик, — фыркнула она. — Мы всё про них знаем. Ублюдки, не так ли? Вечно со своими дополнительными условиями, а печатают их мелким шрифтом! Оно прямо под носом, под самым носом,  а ты просто не видишь  его, а потом оно вдруг заставляет себя увидеть!  И как только его замечаешь, ты пропал! — Она усмехнулась. — Не попадись на мелкий шрифт! Я открою тебе один секрет.
Я тихо ждал, вытянув шею под дверью.
— В деталях — сам дьявол! — Она снова рассмеялась. — Спроси у матери, если не веришь. В деталях сам дьявол!

Обычно я ждал минут двадцать, пока миссис Миллер закончит с едой, а потом мы проделывали утреннюю процедуру в обратном порядке, то есть она быстро просовывала мне через приоткрытую дверь пустую миску. Я возвращался домой и вместе с ней передавал маме ответы на ее многочисленные вопросы. Обычно она кивала и что-то записывала. А иногда плакала.
После того как я сообщил миссис Миллер, что не хочу быть адвокатом, она стала просить меня читать ей вслух. Она велела мне передать это матери и сказала, чтобы я приносил ей газету или одну из книг, которые она назвала. Мама лишь коротко кивнула на это, и в следующую среду я получил завернутый сэндвич и газету «Зеркало». Мама наказала мне, чтобы я был вежлив с миссис Миллер и слушался ее, а еще она сказала, что зайдет за мной днем.
Вообще-то я ее не боялся. Миссис Миллер за своей дверью никогда не обижала меня. Я был послушным и лишь немного нервничал.
Миссис Миллер заставляла меня читать рассказы на определенных страницах, номера которых выкрикивала из-за двери. Она требовала, чтобы я перечитывал их снова и снова, очень медленно. Потом она разговаривала со мной. Обычно все начиналось с шуток по поводу адвокатов и мелкого шрифта.
— Есть три способа не видеть то, чего видеть не хочешь, — сказала она мне. — Один чертовски болезненный, он для трусов. Второй способ — закрыть глаза навсегда, что практически то же, что и первый. Третий — самый трудный, но и самый лучший. Надо сделать так, чтобы перед глазами было лишь то, что ты можешь позволить себе видеть. 

Однажды утром я застал ту стильную азиатскую женщину. Она что-то быстро нашептывала через дверь. Я слышал, как миссис Миллер с явным неодобрением кричала ей в ответ. В конце концов молодая женщина пронеслась мимо, просто уничтожив меня своими духами.
Миссис Миллер смеялась, а во время еды была сверх меры разговорчива.
— Она нарывается на неприятности — путается не с той семейкой. С такими нужно держать ухо востро! — сказала она тогда. — Каждый там — хитроумный ублюдок. Не успеешь оглянуться, как тебя уничтожат.
— Есть там один упрямый горлопан… а есть один шустрый старик, имени которого лучше не называть, — бормотала она, — все они — поганые ублюдки, все! Им нельзя доверять, вот что я тебе скажу! Надо это знать, да! — Она засмеялась. — Уж поверь мне, пропадешь как нечего делать… — Как сегодня погода? — вдруг спросила она.
Я сказал, что облачно.
— С этим нужно быть осторожнее, — отозвалась она, — со всеми этими лицами в облаках. Нельзя не заметить, правда? — Она перешла на шепот. — Сделай одолжение, когда пойдешь домой к своей мамочке, не смотри вверх, мальчик. Вообще не смотри вверх.
Но когда я вышел, погода переменилась. Припекало, небо было синим-синим.

Те двое пьяниц опять бранились в холле. Я проскочил мимо них к двери. Пока я был у миссис Миллер, они все время спорили какими-то сдавленными голосами.
— Знаешь, сейчас я даже не вспомню, с чего все началось, — сказала миссис Миллер, когда я перестал читать. — Не помню! Просто ужас. Это все время ускользает от меня. Сказать по правде, может, я была слишком любопытной,  слишком этим рисовалась.  Не могу сказать, что я так этим гордилась, но вполне возможно… Вполне возможно. Но каков бы ни был вопрос, все дело в том, как увидеть ответ. Можно смотреть на вещи и видеть в них скрытое. Смотришь, скажем, на потеки смолы на стене или на крошащийся кирпич, на что-нибудь в этом роде… Есть способ разъять их. Если знаешь, как это делается, то можно прочесть то, что в них скрыто, что находится прямо под носом.  Ты это видишь, но не замечаешь. Просто нужно знать, как это делается. — Миссис Миллер неприятно захихикала. — Кто-то должен тебя научить. Нужно завести определенных друзей. Однако, заводя друзей, невозможно не нажить и врагов. Нужно научиться видеть нутро. И то, что ты видишь, становится неким окном, через которое ты видишь все, что хочешь. Это как бы дверь. 

Миссис Миллер долго молчала. Потом вдруг спросила:
— Там опять облачно?
И, не дождавшись ответа, продолжила:
— Если смотреть вверх и долго всматриваться в облака, то увидишь в них лицо. И в дереве тоже. Всмотрись в какое-нибудь дерево, в ветки и скоро увидишь их так, как надо. Появится лицо, бегущий человек или летучая мышь, да что угодно. Увидишь неожиданно. Раз, и в узоре веток проявляется изображение. Но не ты решаешь, что видеть. И ты уже не в силах не видеть.  Вот чему надо научиться. Научиться читать детали, видеть, что есть что, и разбираться в них. Однако ж, черт побери, будь осторожен. Будь осторожен, чтобы ничего не потревожить.
Ее голос звучал так бесстрастно, что мне стало страшно.
— Открыв то окно, нужно быть чертовски осторожным, чтобы живущее в деталях не посмотрело в ответ и не увидело тебя.
…Когда я пришел в следующий раз, под дверью опять, завывая, бранился пьяный бродяга. Миссис Миллер крикнула мне, чтобы я пришел попозже, сейчас ей не нужна еда. В ее обреченном голосе слышалось раздражение. И она продолжила ругательски ругать своего посетителя.
Он орал в ответ, что она зашла слишком далеко, что она уже давно валяет дурака и нарывается. Он орал, что она за все заплатит в аду, ни за что ей этого не избежать и она сама во всем виновата.
Когда я вернулся, он громко храпел, свернувшись калачиком в грязном проходе. Миссис Миллер взяла обед, быстро его съела и вернула мне миску, не сказав ни слова.

На следующей неделе, как только я постучал в дверь, она схватила обед и принялась с жаром нашептывать:
— Все вышло случайно, — сказала она, словно отвечая на вопрос. — Я имею в виду, теоретически ты знаешь, что нечто может случиться. Тебя предупреждают, ведь так? Но, Господи, у меня дыхание перехватило и мороз пошел по коже, когда я поняла, что именно произошло.
Я ждал. Я не мог уйти, потому что она не вернула миску и не сказала, что я могу идти. Очень медленно миссис Миллер заговорила снова.
— Был новый день, — ее голос звучал с придыханием и как будто издалека, — можешь себе представить? Можешь представить, на что я была готова? Я была готова… изменить… увидеть скрытое. Книгу лучше всего прятать в библиотеке. Лучшее место для тайника — открытое место, у всех на виду. Я тренировалась, пробовала и наконец научилась. Настало время узнать правду. В первый раз я по-настоящему открыла глаза. Я всматривалась тогда в старую стену. Искала ответ на вопрос. Я уже говорила, что не помню его. Дело не в вопросе, а в том, что у меня открылись глаза. Я всматривалась в ряды кирпичей, потом поморгала и как бы ослабила взгляд. Сначала я видела в кирпичах лишь кирпичи, а в прослойках между ними — лишь полоски цемента. Но через некоторое время они превратились в настоящее видение. Как только все распалось на линии и формы, я задержала дыхание и начала видеть. Мне представился широкий выбор. Это были послания в трещинах стены. Какие-то намеки в открывшихся образах. Все секреты обнажены. Это было словно откровение. А потом, без всяких намеков, я вдруг увидела что-то еще, у меня даже сердце сжалось. Я поняла суть того изображения. Сначала это была лишь путаница линий, трещин и осыпающегося цемента, но, всматриваясь в стену, я различила рисунок. Я видела клубок линий, который вдруг превратился во что-то ужасное, древнее, и хищное, и жутко страшное. Оно тоже смотрело на меня. А потом я увидела, что оно движется.

— Ты должен понять, — сказала миссис Миллер, — ничего не изменилось. Понимаешь? Все время я продолжала смотреть на стену. Но в тот момент все происходило так, когда видишь лицо в облаке. Я просто заметила его в кирпичах, я просто заметила, как нечто смотрит на меня. Нечто злое. А через мгновение я опять заметила другое сплетение линий и трещин. Оно было там всегда, понимаешь? Рисунки на треснутом кирпиче, которые я видела секунду назад, выглядели как то существо, только теперь чуть ближе. А еще через мгновение еще одна картинка, еще ближе. Оно приближалось ко мне.
— И тогда я убежала, — прошептала миссис Миллер, — я убежала оттуда в ужасе, закрыв глаза руками. Я кричала и все бежала, бежала. А когда остановилась и приоткрыла глаза, то поняла, что добежала до конца парка. Я медленно убрала руки от лица и осмелилась посмотреть назад. На аллее никого не было. Я глянула на кусты, траву и деревья… И увидела его опять.
Словно задумавшись, она растягивала слова. Раскрыв рот, я подошел ближе к двери.
— Я увидела эту тварь в листве, — произнесла она совершенно несчастным голосом. — Повернувшись, я увидела листья так… словно они случайно сплелись, понимаешь? Я увидела образ. Не могла не увидеть.  Сам не выбираешь, увидишь лицо в облаках или нет. Я снова заметила то чудовище, и оно опять подбиралось ко мне. Я закричала, и все мамы, папы и дети оглянулись на меня. Я отвела взгляд от дерева и быстро развернулась к одной милой семье, гулявшей неподалеку.
— Но оно было и там, в той же позе! — с болью прошептала она. — Оно было в складках пальто отца семейства, и в спицах детской коляски, и в беспорядке женских волос. Еще одно сплетение линий, понимаешь? Но не ты выбираешь, что ты увидишь.  Я не могла не увидеть именно те линии. Чудовище оказалось еще ближе и смотрело на меня. Я опять отвернулась, но увидела, как оно приближается ко мне в облаках. Я отвернулась снова, и оно было готово схватить меня в колышущейся осоке пруда. А как только я закрыла глаза, клянусь, что-то коснулось моего платья. Ты понимаешь меня? Понимаешь?
Я не знал, понимаю я или нет. Конечно, сейчас ясно, что не понимал.

— Оно живет в деталях, — произнесла миссис Миллер бесцветным голосом. — Оно перемещается… в восприятии. Оно движется сквозь случайное сплетение линий. Иногда его ловишь взглядом, когда смотришь на облака, а иногда оно само тебя приметит. Но меня оно увидело целиком. Оно стережет свое место, а я глазела без всякого разрешения, словно назойливый сосед, который подглядывает через дырку в заборе. Я знаю, что это такое. Я знаю, что произошло. Оно таится рядом с нами, в том, что мы видим каждый день. Это владыка всех тварей, скрытых в простых вещах. Отвратительные, ужасные твари. До них лишь рукой подать. Наглые и невидимые. Тот демон поймал мой взгляд. Теперь он может двигаться через все, что я вижу. Для многих это просто случайность, правда? Что они увидят в переплетении проводов. Там таится тысяча картин. Просто сморишь, и некоторые проявляются. Но сейчас… Это чудовище, живущее в линиях, выбирает для меня картины. Оно может наброситься на меня. Оно заставляет меня видеть себя. Оно нашло выход. Выход ко мне. Через то, что я вижу. Я открыла дверь своего восприятия. 
Ее голос был ледяным от ужаса. Я совсем не был готов к такому взрослому страху. Я беззвучно шевелил губами, словно пытался что-то сказать.
— Это была долгая, долгая дорога домой. Каждый раз, когда я украдкой смотрела сквозь пальцы, я видела, как эта тварь ползет ко мне. Она выжидала, чтобы наброситься. Стоило мне лишь чуть-чуть отвести руки, как вместе с этим я открывала и дверь. Я взглянула на спину женщины в свитере, и в рельефе ткани демон опять готовился прыгнуть на меня. Я взглянула на мостовую и увидела, как он преследует меня.  Мне пришлось тут же закрыть глаза. Я пошла домой на ощупь. Потом я завязала глаза и попыталась все обдумать.
На время воцарилась тишина.
— Понимаешь, всегда есть простой выход. Но он пугает меня до ужаса. Я боюсь крови и боли, — произнесла она вдруг упавшим голосом. — Много раз я подносила к глазам ножницы, но даже с крепко завязанными глазами я не могла этого вынести. Можно было пойти к врачу. Можно было устроить все так, чтобы все прошло без боли. Но знаешь, я никогда… по-настоящему… не была… уверена, что это выход, — сказала она задумчиво. — А что, если найдется способ закрыть дверь? А? А глаза уже вырвали? Останусь в дураках, что скажешь? Мне ведь эти повязки тоже не помогают. Я пробовала. Всегда подсмотришь. Увидишь блики света или локон собственных волос — вот и проход.  Что-то попадет в поле зрения, и остается только посмотреть как надо… тут же появится нечто, пришедшее за тобой. Это и есть проход. Это невыносимо… иметь зрение и вот так прятать его. Но я не сдаюсь. Видишь…
Ее голос понизился, и она заговорщически произнесла:
— Я думаю, что мне удастся закрыть эту дверь.  Я научилась видеть, но могу и разучиться. Сейчас я пытаюсь найти способ. Я хочу снова увидеть в стене кирпичи. Ничего больше. Поиск.  Конечно, я не могу читать сама — на печатной странице слишком много углов и линий, поэтому читаешь мне ты. И ты очень хорошо читаешь.
Я много раз думал о том, что она сказала, но никак не мог найти в этом смысл. Я читал миссис Миллер школьные учебники, старые нудные сельские истории и любовные романы. Наверное, она говорила о других посетителях, которые читали ей что-нибудь особенное. В противном случае то, что она искала, было, по-видимому, хитро запрятано в скучных строчках, которые я, спотыкаясь, ей прочитывал.
— Глядишь, найдется и другой способ выжить, — сказала она коварно, — и глаза оставлю, но и никаких деталей  им не дам. Та тварь может заставить увидеть себя, но только через то, что там. Вот как она передвигается. Представь, если я посмотрю на пшеничное поле. Не могу даже подумать  об этом! Миллионы, миллионы маленьких чертовых граней, миллионы линий. Из них можно сложить все, что угодно. Тут она себя и покажет. Прыгнет из засады. А если посмотреть на гравий, дом или лужайку… Но я ее перехитрю.
Нотка лукавства заставила ее голос дрогнуть.
— Держу его подальше, пока не нашла способ захлопнуть эту дверь. Пришлось все устраивать вслепую, с повязками вокруг головы. Конечно, пришлось повозиться, но теперь я здесь. В безопасности. Я в безопасности в своей холодной комнатке. Стены гладкие и белые.  Окна я тоже закрасила. Шкаф у меня из пластика, поэтому, когда я просыпаюсь, мне не увидеть ничего сотканного или чего-нибудь в этом духе. У меня все мило и… просто. Когда все было готово, я сняла повязки, огляделась и… все в порядке. Чистые стены, никаких трещин, никаких деталей. Я даже на руки свои не смотрю. Слишком много линий. Твоя мама готовит мне отличный питательный суп, который похож на мороженое. Если я и гляну в миску, то не увижу там ни брокколи, ни риса, ни сплетенных спагетти — ничего, что создает линии или углы. Я открываю и закрываю дверь так быстро, потому что у меня только и есть, что это мгновение. Эта тварь готова прыгнуть.  И секунды не пройдет, как она выскочит из одного только взгляда на твои волосы, книгу или что там еще.
Ее голос слабел. Я ждал, но она так ничего больше и не сказала. Потом я несмело постучал и позвал ее по имени. Ответа не было. Тогда я прижался ухом к двери и услышал, как она тихо плачет.
Ушел я без миски. Мама на это лишь поджала губы и ничего не ответила. Я не рассказал ей ничего о разговоре с миссис Миллер. Я был обеспокоен и совершенно сбит с толку.
Когда я в следующий раз принес миссис Миллер еду в новом контейнере, она быстро мне прошептала:
— Оно охотится за моими глазами. Здесь все белое.  Нельзя ни на что смотреть. Нельзя смотреть в окно. Нельзя смотреть на ногти. Оно охотится за моим разумом. У меня даже не осталось воспоминаний, — с тоской сказала она. — Оно захватило их. Я вспоминаю старые времена… счастливые времена… а оно уже дожидается в рисунке моего платья или в крошках именинного торта. Раньше я его не замечала. Теперь замечаю. Мои воспоминания больше мне не принадлежат. Да и мечты тоже. Прошлой ночью я думала о морском береге, и тварь была там, в пене волн.

В следующие разы миссис Миллер говорила совсем мало. По ее просьбе я читал главы из книг, на что она лишь отрывисто бормотала. Ела она быстро.
Когда пришла весна, ее посетители стали появляться чаще. Стильная азиатская женщина теперь о чем-то спорила с добродушным пьяницей, а старик всхлипывал в дальнем конце коридора. Всегда был там и тот агрессивный мужчина. Он все в чем-то убеждал миссис Миллер и жаловался, а иногда разговаривал нормальным тоном, тогда она ему отвечала так же, как и остальным. Но обычно он все-таки кричал.
Я приехал в один из холодных дней и увидел, что этот здоровяк спит прямо под дверью, разливаясь в храпе. Я передал миссис Миллер еду, а потом сел на пальто и, пока она ела, читал ей что-то из женского журнала.
Когда она закончила, я, как всегда, ждал у двери с вытянутыми руками, готовый схватить пустой контейнер. Помню, я чувствовал, что что-то не так. Я беспокойно оглянулся, но все было вроде бы в порядке. Я посмотрел на пальто, на смятый журнал, на мужчину в коридоре, который лежал в отключке.
Но как только услышал, что миссис Миллер открывает дверь, я понял, что именно изменилось. Пьяница перестал храпеть. Он затаил дыхание.
На какой-то момент я подумал, что он умер, но мне было видно, как вздрагивает его тело. Глаза у меня расширились, я открыл было рот, чтобы прокричать предупреждение, но дверь уже начала открываться. Не успел я и выдохнуть, как этот вонючий здоровяк вскочил так быстро, как я и представить себе не мог. Он бросился ко мне с налитыми кровью глазами.
Все-таки я успел что-то крикнуть, и дверь затормозила на полпути. Однако мужчина сгреб меня в охапку, обдав тяжелым запахом алкоголя. Он наклонился, схватил мое пальто, дернул за свитер, который я повязал на поясе, и пихнул меня в дверь.
Она с силой распахнулась, отшвырнув в сторону миссис Миллер. Я кричал и плакал. У меня глаза заболели от яркого белого цвета стен. Я видел, как в углу миссис Миллер потирала голову, борясь со своими ощущениями. Пошатываясь, пьяница тряс моим клетчатым пальто и узорчатым свитером прямо перед ней. Потом он нагнулся, схватил меня за ноги и потащил из комнаты, посадив мне кучу заноз. Я бешено орал от страха.
За спиной начала кричать и ругаться миссис Миллер, но я не смог ничего разобрать, потому что мужчина сильно прижал меня к груди. Я отчаянно боролся и кричал. Потом я почувствовал, как меня качнуло, когда он потянулся, чтобы захлопнуть дверь.
Вырвавшись, я услышал, как он кричит.
— Я тебя, дуру, предупреждал, — причитал он, — предупреждал тебя. Я говорил, что пришло время…
Сквозь его причитания можно было различить несчастные всхлипы ужаса, доносившиеся из комнаты. Они оба кричали и плакали, пол стонал под ударами, дверь сотрясалась. Слышал я и какие-то другие звуки.
Словно все звуки в доме слились в какие-то комбинации, звучащие в полной дисгармонии друг с другом. Крики, хлопки и вопли страха сформировали слышимую иллюзию чьего-то присутствия.
Это было похоже на чье-то рычание, чье-то протяжное голодное дыхание.

А потом я кинулся прочь, крича от ужаса. По коже под футболкой у меня бегали мурашки. Я всхлипывал, меня тошнило. То и дело у меня вырывались прерывистые жалобные стоны. Я добрался до дома и лег в маминой комнате. Она прижала меня к себе, а я все плакал и плакал, сбивчиво рассказывая ей, что произошло, пока вконец не ослаб и не затих.

Мама ничего не сказала насчет миссис Миллер. В следующую среду мы рано поднялись и пошли в зоопарк. Мама и я. И в то самое время, когда я обычно стучался в дверь миссис Миллер, я смеялся над верблюдами. В другую среду мы пошли в кино, а еще через неделю мама осталась в постели, а меня отправила за сигаретами и хлебом в местный магазинчик. Я приготовил завтрак, и мы съели его в маминой спальне.
Друзья могли мне рассказать о том, что изменилось в желтом доме, но они молчали. А вскоре эта история вообще перестала их интересовать.
Несколько недель спустя я встретил ту азиатскую женщину. Она курила в парке со своими друзьями. К моему изумлению, она кивнула мне, а потом подошла, прервав своих собеседников.
— Как дела? — спросила она.
Я застенчиво кивнул в ответ и сказал, что все в порядке, спасибо.
Она кивнула и отошла.
Того разъяренного пьяницу я больше никогда не видел.
Вообще-то мне было у кого разузнать, что случилось с миссис Миллер. Всю эту историю я мог бы выведать, если бы только захотел. Незнакомые мне люди приходили и тихо разговаривали с мамой, озабоченно и с сожалением поглядывая на меня. Я мог бы их расспросить. Но все больше и больше я думал о своей собственной жизни. Я не хотел никаких деталей миссис Миллер.

Однажды я все-таки вернулся в желтый дом. Это было спустя год после того страшного утра. Стояла зима. Я помнил наш последний разговор с миссис Миллер, но теперь я чувствовал себя настолько повзрослевшим, что даже голова кружилась. Все случившееся казалось таким далеким.
Я прокрался в дом вечером, попробовал ключи, которые все еще были у меня. К моему удивлению, они подошли. В коридоре было промозгло и темно. Воняло еще сильнее, чем раньше. Я немного поколебался, а потом толкнул дверь комнаты миссис Миллер.
Она легко подалась и беззвучно открылась. Случайный сдавленный звук улицы прозвучал так далеко, что казался воспоминанием. Я вошел.
Миссис Миллер тщательно закрыла окна, до сих пор ни один луч света не мог проникнуть сюда с улицы. Было очень темно. Я подождал, пока не станет лучше видно благодаря электрическому свету в коридоре.
Я был совсем один.
Мое старое пальто и свитер валялись в углу комнаты с распростертыми рукавами. Меня передернуло, когда я их увидел. Я подошел и слегка до них дотронулся. Они были покрыты плесенью и влажной пылью.
Белая краска местами отслоилась. Все выглядело так, будто комната стояла в запустении уже несколько лет. Я не мог поверить, как сильно все разрушилось.
Я медленно поворачивался и осматривал стены. Я всматривался в хаотичные замысловатые узоры обвалившейся краски и сырой штукатурки. Они выглядели как карты и горный ландшафт.
Я очень долго всматривался в ту стену, которая была дальше всего от того места, где лежало пальто. Было очень холодно. Прошло немало времени, когда в обвалившейся краске я увидел очертания. Тупое любопытство, оказавшееся сильнее всякого страха, подвело меня ближе.
На осыпающейся поверхности стены растянулась целая анатомия трещин, которые, под определенным углом и освещенные бликами света, очертаниями напоминали женщину. Пока я смотрел, они приобретали все более четкую форму. Потом я перестал видеть лишние линии и без всякого усилия сфокусировал внимание на нужных мне. Я видел женщину, которая смотрела на меня.
Я мог разобрать выражение ее лица. Кусок гнили, который был ее лицом, выглядел так, словно она кричала.
Одна рука у нее была заведена назад, она была напряжена, словно женщину тащили, а она тщетно старалась вырваться. Там, где кончалась рука и где должен был быть тот, кто держит ее, краска отвалилась целым пластом, открыв большой кусок влажного неровного цемента.
В этой темной бесконечности знаков я видел все, что захочу.

Посредник
© Перевод Н. Екимова

В хлебе что-то было. Морли резал, и на четвертом куске нож уперся во что-то твердое.
За его спиной ели и разговаривали друзья. Морли раздвинул мякиш, и его пальцы коснулись гладкой поверхности. От ножа на ней осталась царапина. Морли обратил внимание на цвет: тускло-серый, безжизненный. Он нахмурился. Давненько такого не бывало.
— В чем дело? — спросил кто-то у него за спиной, и, когда он обернулся, его лицо было абсолютно спокойно.
— Хлеб заплесневел.
И он бросил хлеб в мусорное ведро, но так, чтобы потом вытащить.

Когда все ушли, Морли вынул из ведра хлеб и разломил его. Очистил от налипших крошек серую трубку — короткую толстенькую палочку, которая увесисто ложилась ему в ладонь. Трубка была запаяна — на одном конце едва виднелся тонкий шов. Открывать ее Морли не стал. Просто повертел в пальцах. Нащупал инструкцию: буквы были мелкие и выпуклые, словно выбитые изнутри.
СПРЯТАТЬ ВОЗЛЕ УРНЫ У ВОСТОЧНОГО ВЫХОДА СЕНТ-ДЖЕЙМССКОГО ПАРКА, было написано на ней. КМС. СВС.
Морли снова повертел трубку. Ощупал волосяной шов пайки и глубокую засечку от своего ножа. Дефект вызвал у него беспокойство.

Он надежно упаковал трубку в твердый картонный цилиндр. По дороге к парку он сначала держал цилиндр очень крепко, но потом подумал, что со стороны это может показаться странным, и тогда он неторопливым и, как ему показалось, вполне естественным движением повернул голову, чтобы проверить, не следят ли за ним, ослабил хватку и понес цилиндр, небрежно помахивая им, пока ему не пришло в голову, что это уже чересчур, так ведь его могут и выхватить. Он был рад, когда впереди показались ворота парка, и, задержавшись возле них, нарочито долго возился с газетой, а сам, тем временем, положил цилиндр на землю и аккуратно придвинул его ногой к урне.
На следующий день Морли закончил определение стоимости, с которым возился уже давно. Он вышел с работы, пообедал и отправился домой, по дороге купил две новые книги в твердых переплетах, одну начал читать уже в метро. (Открыл с содроганием, однако внутри ничего не оказалось.) Раздумал идти домой, зашел вместо этого в кино, съел перед сеансом мороженое, фильм досмотрел до конца, до самых последних титров. Поужинал в пиццерии, выбрав столик на улице, где продолжал читать книгу, но ничего не помогало.
Чем бы он ни был занят, про себя он все время ждал. Представлял, как смотрители парка, дворники — или дворничихи — заинтересовавшись содержимым картонного цилиндра и улучив момент, когда никто не видит, вынимают его из кучи собранного мусора. Видел, как вскрывают цилиндр, распечатывают серую трубку и вытряхивают на ладонь содержимое, которое ему поручили доставить. Он знал, что зря беспокоится, но прошло уже много месяцев с тех пор, как он в последний раз получал такое задание. Наконец, через два дня, когда посылка уже должна была прийти туда, куда она направлялась, Морли вздохнул спокойно.
И поспешно втолкнул жизнь назад, в накатанную колею. Он, конечно, знал, что посылка эта не последняя, но был рад, что не психовал из-за нее слишком долго, как это случалось с ним иногда, а обошелся всего двумя днями. Раньше бывало хуже. Он так успешно справился с этим заданием, что, получив следующую инструкцию, был буквально в шоке.

Стоял октябрь, и Морли наслаждался запахами лондонской осени. В газетном киоске он купил копию «Стандард» и задержался возле шоколадок, глядя на низкокалорийную версию, которую он приучил себя притворно любить, как вдруг его обуял такой голод по настоящему шоколаду, что он схватил соседнюю плитку и, снедаемый чувством вины, торопливо заплатил. На ходу разорвал обертку. Первый кусок проглотил, не жуя, на втором его зубы уткнулись во что-то твердое, он споткнулся, остановился и уставился в мокрую тающую сладость, из которой на него глядело что-то холодное и темное.
…Он смотрел на шоколадку и думал: «Но я же хотел взять другую». Он уже давно перестал ломать голову над этим феноменом. Просто привык считать, что те, кто посылает ему инструкции, всегда лучше знают, чего он хочет.
В первые месяцы это его сильно тревожило, он представлял, как кто-то невидимый ходит за ним по пятам, присматривается к его покупкам и, наконец, исхитряется засунуть свое сообщение именно в ту вещь, над которой зависла его рука, но потом решил, что это невозможно. Вложения были уже внутри, когда он брал эти вещи, они ждали его.
Морли, сам зная, что это бесполезно, пытался, тем не менее, провести тех, кто таким образом выходил с ним на связь. В магазинах он по несколько секунд мешкал у какой-нибудь полки с товаром, протягивал руку, снова отдергивал; наконец, он хватал один предмет и уходил, но тут же круто разворачивался, возвращался, клал его обратно и брал другой такой же, рядом.
Не помогало. Недели, а то и месяцы он приносил домой невинные продукты, но, когда ИМ надо было что-то передать, укрыться от них было невозможно. Дважды замысловато изогнутые непрозрачные контейнеры попадались ему в вещах, которые он даже не планировал брать или вспоминал о них буквально в последнюю минуту: в баночке с майонезом, в рулоне пакетов для мусора.
Как-то раз Морли прожил несколько дней, питаясь продуктами только в прозрачных упаковках: в магазине он поднимал их к свету, вертел так и эдак, вглядывался в пластик или в стекло, убеждаясь, что внутри нет никаких вложений, и только потом покупал, но долго так не выдержал: очень хотелось есть.

В шоколадке было что-то вроде толстого стержня для ручки. Хорошо, что Морли его не перекусил.
ОСТАВИТЬ НА СИДЕНЬЕ В ПОСЛЕДНЕМ ПОЕЗДЕ ЮЖНОГО НАПРАВЛЕНИЯ НА ЛИНИИ ВИКТОРИИ МЕЖДУ СТАНЦИЯМИ ПИМЛИКО И ВОКСХОЛЛ, было выбито на нем. KMC. СВС.
Морли смотрел на приказ и чувствовал, как поднимается в нем ненависть.
На этот раз, выполняя указание, он даже не пытался отвлечься на посторонние мысли. Наоборот, как обиженный ребенок, которого заставляют делать то, чего он не хочет, он всю дорогу думал о том, что вот возьмет сейчас и напортачит. Со станции Воксхолл он направился прямо домой, где тут же засел за письменный стол и начал рисовать карту мест, где могут перехватить его посылку. Потом выстроил их в порядке возрастания потенциальной опасности.
Назавтра он позвонил на работу и сказался больным; два дня он просидел дома, глядя по телевизору новости. Полиция перехватила бомбу в Сирии; греческие врачи спасли жизнь двойняшкам; в Париже предотвращена забастовка багажных носильщиков; в Берлине пойман серийный насильник. «Это может быть что угодно», — думал Морли и еще внимательнее вглядывался в экран, ловя малейший намек в словах репортера или в фактах самого дела.
Разумеется, его дела могли скорее иметь отношение к тем тайным структурам, которые измеряют свой успех как раз числом историй, оставшихся неизвестными. Морли об этом знал. Знал, что никогда не узнает, а значит, попусту тратит время.
А еще он знал, что все эти пересылки, возможно, вообще ни с чем не связаны: не верил, но знал, что так вполне может быть.

Наверняка его задания важны. Он давно уже решил, что в них-то как раз и есть смысл. Это решение сразу изменило его отношение к поручениям, превратило его страх, доходивший порой до паранойи, в нечто похожее на гордость.
И дело было не в том, что ему до смерти надоели пустые бульоны, вода и белое вино, не поэтому он забросил свой эксперимент с прозрачными товарами: чем дальше, тем сильнее им овладевала тревога — вдруг у него и правда получится, вдруг он уже пропускает послания, а ведь этого нельзя делать, ведь от того, как он выполняет доверенные ему задания, зависит что-то важное.
Он никогда не верил, что вложения могут быть везде, что их получают и другие, только молчат. Нет, по каким-то неясным ему причинам в качестве посредника выбрали именно его. А тем, кто вступает с ним в контакт, нужна анонимность, уверенность, что за ними не следят. Отсюда и все их ухищрения, поэтому они и доверились ему, первому встречному.
Хотя нет, не первому встречному. Морли был уверен, что за ним следят, наблюдают с самого детства — только этим можно объяснить, почему выбрали именно его. Ведь они должны были убедиться, что он им подходит, что он их не подведет, что любопытство не побудит его вскрыть маленький контейнер и его содержимое не очутится в чужих руках, его руках.
Несколько дней спустя в хлебе он обнаружил еще одну серую палочку.
СПРЯТАТЬ ВОЗЛЕ урны У ВОСТОЧНОГО ВЫХОДА СЕНТ-ДЖЕЙМССКОГО ПАРКА, было написано на ней снова. KMC. СВС. Морли был в ужасе. Никогда раньше он не получал повторных инструкций. И захлопал глазами, ощутив ее корректирующий тон. К счастью, на этот раз он не поцарапал вложение.
«Та была с меткой от ножа, другие две — со следами моих зубов, еще одну я уронил, и от нее откололся кусочек. Но ведь они должны понимать, что рискуют, — думал он, в который уже раз перебирая аргументы, которые находил в спорах с самим собой. — Пусть не кладут их туда, где их можно повредить. Хотя, может быть, дело вовсе не в этом». Но его воображение услужливо продолжало рисовать картины, в которых некто, получив первое округлое вложение и заметив на нем дефект, отбрасывал его, не вскрывая, сомневаясь в том, что его содержимому можно верить. Шифр, ключ к тайному коду, который был внутри, использованию больше не подлежал, и кто знает, какая битва была проиграна из-за этого.
Он быстро исполнил то, что от него требовалось, но пробужденная вновь тревога породила другие. Теперь, глядя по телевизору новости и гадая, в каких именно подвигах или трагедиях он сыграл свою крохотную роль, Морли чувствовал, как в нем впервые за долгое время поднимает голову страх: а что, если в сообщениях, которые он пропустил за то время, пока прятался от новых инструкций, содержались принципиальные звенья некоего далеко идущего плана? Что, если уже поздно и где-то в глубинах свалки на полигоне городских отходов лежит брошенная некогда в мусорное ведро рукой ничего не подозревающего потребителя коробочка с инструкциями, предназначенными ему, Морли, с ключом ко всему, что пришло позже, обессмысливая его теперешнюю покорность?

Всю свою жизнь в качестве случайного доставщика сообщений, которые попадали к нему с молоком, овощами, компакт-дисками, обнаруживались в тайниках, вырезанных в страницах купленных им книг, и даже выжимались из тюбиков с зубной пастой, Морли часто задумывался о том, кто такие его невидимые патроны, но ему никогда не приходило в голову интересоваться содержанием самих посланий. Почему-то он с самого начала решил, что передает инструкции или сообщения, которые нельзя доверить телефонным проводам или имейлам, вот они и закатаны в защитную оболочку. Но даже от него не укрылось, что та тонкая твердая штучка в шоколадке формой и размером больше всего напоминала пулю.
Он думал об этом, глядя по телевизору репортаж о заказном убийстве в одной из бывших советских республик, где пулей снайпера был застрелен силач-президент. Убитый был здоровяком, каких мало, так что невольно закрадывалась мысль, а человек ли он? Чтобы прикончить такого, наверняка понадобилось особое оружие. Морли пытался вникнуть в тамошнюю политику и никак не мог решить, хороший то был президент или плохой, а это навело его на мысль, что пуля, которую он передал (если, конечно, это была пуля), не могла быть использована в его убийстве, поскольку оно было совершено способом отнюдь не героическим. Хотя, конечно, не ему об этом судить: может быть, убийство и зло, но то добро, которое станет его результатом, вполне может сделать его злом необходимым.
Морли знал, куда его приведут эти мысли. Он уже не раз ходил этим путем, когда пытался взбунтоваться против невидимых командиров. Он знал, о чем он подумает дальше, и, хотя он не хотел об этом думать, считал, что давно уже разобрался с самим собой и не желал вновь возобновлять этот внутренний спор, остановиться он уже не мог.
Он спрашивал себя: а что, если своими действиями он помогает тем, чьих целей он отнюдь не разделяет, злонамеренным людям?

Взрыв на нефтяной вышке; атаки на курдские деревни; изнасилования в Мехико. Какой-то жокей сдал положительные пробы на допинг, где-то произошел бескровный политический переворот и кровавая интервенция. Крохотная пуля — или предмет в форме пули, или инструкция, многократно сложенная и упрятанная в чехол, похожий на пулю, — представлялась Морли лежащей то на ладони жокея, то доктора, который взял дискредитировавшую того пробу, то в кармане африканского генерала, который получил власть, обещая мир, а то и в пулеметной ленте наемника, чьи войска захватили столицу.
А еще он знал, что и эта пуля, и другие предметы, которые он получал до нее, сейчас, скорее всего, там, где он никогда их не увидит. Их могли спрятать вместе с приказами, которые были скрыты в них и предназначались для тех, кто знал больше его.
«Может быть, я это сделал?» — думал Морли, наблюдая на экране телевизора удачную стыковку «шаттла» с «Миром». «Или вот это?» Разоблачение банды похитителей детей. «Или это?» Пытки и убийство антирасиста в России. Необычайный успех какой-то компании. Конец одного конфликта и начало другого.
И Морли ложился спать, чувствуя себя безымянным героем, а среди ночи вскакивал, ужасаясь своей беспримерной, преступной глупости. Так он и метался — то герой, то пешка в чужой игре, а то и просто пустое место.

На работе Морли думал о тех мужчинах и женщинах, которые посылали ему настоящие задания, сидя то ли в комнате с белыми стенами, то ли в пещере. Об их спутнике, летающем где-то в космосе.
— Знаешь про фигню в Чечне? — спросил его кто-то в пабе, и он вздрогнул. Да, он знал, видел в новостях, а теперь думал об эскадронах смерти и бойцах сопротивления.
Тот, кто задал ему вопрос, добавил что-то вроде того, что «они там все друг друга стоят», и Морли с рассеянной благодарностью услышал, как в разговор вмешались другие, заспорили, каждый отстаивал свое, но он их не слушал. Он надеялся, что, когда в следующий раз ему пришлют инструкцию, она будет касаться чечнянцев. Или Южного Судана.
— Если бы от нас что-то зависело… — начала одна девушка, но Морли ее опередил. «От меня зависит», — подумал он.

Каждый раз, покупая что-нибудь, он чувствовал, как у него опускается все в животе, до того он боялся новой инструкции, и в то же время почти жаждал. Он опасался, как бы его энтузиазм или тревогу не поставили ему в вину. И старался ничем не выдавать своих чувств. Брал с магазинных полок продукты уверенно, не дрогнувшей рукой.
Разумеется, ничего не приходило. Ничего не приходило много дней, и он часто думал о своем долге и о том, что ему очень хочется исполнить его. В Северном море потерялся танкер. В Мексике вампир обескровливал домашний скот, ему ничего не приходило, на полях появлялись загадочные круги, болезни уносили тысячи жизней, коррупция доводила банки до банкротства, а ему ничего не приходило.

Когда инструкция, наконец, пришла, она оказалась объемнее всех предыдущих. Подозрение охватило его сразу, еще до того, как он разорвал упаковку. Взвесил содержимое на руке. «Овощной пир в сотейнике» — прочел он и снова недоверчиво взглянул на толстушку.
Внутри оказался диск, толщиной почти в целый дюйм, диаметром с небольшую фрисби, плюс слой запеченного теста с сыром. Цвет как у всех предыдущих вложений, серый, может быть, чуть темнее или светлее. Морли потряс диск — внутри ничего не гремело. Сбоку по всему периметру шла едва заметная линия — видимо, по ней он разнимался на две половины.
ПЕРЕПРАВИТЬ, прочел он на боку, и код почтового отделения. КМС, привычно стояло рядом. «Они хотят, чтобы я послал это по почте? — изумился Морли и снова перечитал инструкцию. — Но ведь они никогда…» И тут же споткнулся о следующую, последнюю, строчку: СПАСИБО ЗА СОТРУДНИЧЕСТВО. ВАША РАБОТА ЗАКОНЧЕНА.

С вами свяжутся.
С вами сравняются, с вами советуются, спит ваша совесть: нет, нет, конечно же, нет. С вами спишутся; созвонятся; соберутся; сбегутся; составят; сопоставят. Ну, конечно же, нет. С вами именно свяжутся. Морли давно уже разгадал значение таинственных букв СВС на каждом послании, которое попадало к нему в руки до сегодняшнего дня.
Он положил диск на стол и стал на него смотреть. Много минут прошло, прежде чем Морли разобрался, наконец, в своих чувствах: им владели ужас и ощущение утраты.

Вообще-то он должен был радоваться. В послании не было и намека на недовольство им. Похоже, для завершения его службы специально выбрали крупную задачу. Работа закончена. Не в том смысле, что его работа закончена, а в том, что работа, которая делалась с его участием, подошла к концу, что ничего уже не изменишь. Оставалось только надеяться, что с его помощью мир стал чуточку лучше.
Однако, заворачивая диск и возвращая его в коробку, он вдруг подумал: «Меня сместили», — и ощутил прилив такого бешенства, что со стуком опустил коробку на стол. «Почему именно меня? Что я не так сделал?»

На почте, стоя в длиннющей очереди, он не мог оторвать глаз от женщины, которая стояла на три человека впереди него.
К ее груди был прижат большой пухлый конверт. Вдруг она перехватила его одной рукой и опустила так, что конверт повис на уровне ее колена, а сама завертела головой, оглядывая всех, кто был на почте. Потом ее рука стала медленно подниматься, и пакет точно пополз вверх, к ее груди, она сделала попытку опустить его снова, но тут окошечко впереди освободилось, и она с облегчением шагнула туда.
Морли замер. В очереди начинали проявлять нетерпение, но он не двигался с места. Позади него пожилой растафарианец обеими руками сжимал тубус с плакатом. Молодая мать суетилась над картонной коробкой, которая стояла на полу, возле коляски с младенцем. Какой-то подросток, сильно, как ему показалось, нервничая, ковырял упаковку большого футляра, который держал в руках.
— Извини, парень, может, ты… — начал кто-то, но Морли, не обращая внимания, продолжал смотреть на пакеты в очереди.
«Это мои коллеги, — подумал он и тут же добавил: — Это мои враги».
Его окружали люди из его собственной организации, или осколки этой организации, ренегаты, а то и противники, поставившие себе целью уничтожить его, добить Чечню, погубить экономику, то есть те, кого он должен остановить. «Они ничего не знают», — мелькнула у него мысль. Он единственный понимал, что прямо здесь, на этой вот почте, где они стоят в очереди, притворяясь, будто не замечают друг друга, поглядывают на часы, прислушиваются к бормотанию плейера и переминаются с ноги на ногу, между ними идет война. Но среди них наверняка есть и гражданские, и они тоже в опасности. Могут пострадать невинные люди.
Надо действовать осторожно.
«Осторожно». Морли сглотнул. Закрыл глаза. «Я его теряю».
— Парень, извини, очередь двигается…
— Проходи, парень…
«Что я делаю?»
Вдруг словно завеса спала с его глаз, и он увидел все ясно, как днем. Глядя на окружавших его тайных врагов, или друзей, или просто случайных попутчиков, Морли не мог взять в толк, как они его обманули, почему он купился на очевидную ложь неведомых соглядатаев, этих грязных мерзавцев, втянувших его в свои якобы добрые дела. У него перехватило дыхание. Он думал о том, сколько лет он работал на них, сколько сообщений, предметов, орудий или компьютерных кодов прошли через его руки за эти годы. Злость и отвращение к себе за то, что он свалял такого дурака, усиливались, но тут же им вдогон стало расти желание поскорее исправить то зло, которое он причинил. Конечно, он толком не представлял, во что ввязался, но решение принято, и назад он не повернет. Мухи сидят на трупах, спады уничтожают целые экономики, толпы людей бессильно беснуются на улицах.
— Парень…
Но Морли уже бежал к выходу, проталкиваясь через толпу, прижимая к себе свой ужасный пакет так, словно хотел собой заслонить от него всех.
«Нет, — думал он. — Нет».

Он держал диск над водой канала, над контейнером, полным бытовых отходов, над костром, разведенным на чьем-то участке, но, наконец, все же пришел с ним домой и положил его посреди стола, точно какое-то украшение.
«Больше я в этом не участвую, — думал Морли. — К черту», — думал он, не сводя глаз с контейнера. Поставил на него цветок. Пробовал одомашнить.
В ту ночь, когда зазвонил телефон, Морли испугался, но нисколько не удивился, услышав короткое сообщение, произнесенное таким сдавленным голосом, что он не разобрал ни возраста, ни пола говорившего.
— Это… — начал голос, прервался, сдерживая звук, и сказал: — Ты напрашиваешься на неприятности, — после чего раздался смех и гудки.
Несколько дней Морли не выходил из дома. Он хватался за нож всякий раз, когда звонили по телефону или в дверь, но все, похоже, кончилось тем звонком. «Так я и знал, — думал он и сам почти верил своим мыслям. — Они не стали бы угрожать мне, если бы были… на моей, на нашей стороне».
Ничего больше не приходило. Он поглядывал на диск. Тот пролежал под фарфоровым кашпо всю зиму.
Началась весна, Морли заботливо поливал цветок. В магазинах он еще долго вздрагивал, беря с полок продукты, но потом перестал. В них ничего не было. Он следил за событиями в мире и чувствовал, что ни в чем не виноват. Его уверенность в правильности своего поступка крепла.
К марту он почти успокоился. И когда однажды, вернувшись домой, он увидел выбитое окно, выброшенные из шкафов вещи и книги и пустоту там, где раньше стояли видео и музыкальный центр, то на миг даже решил, что это просто кража со взломом. Но посмотрел на следы и понял, что грабители метались из комнаты в комнату, словно ища чего-то.

Похоже, их спугнули, так что в кухне они пробыли совсем недолго. Диск был не тронут, листья разросшегося за зиму цветка надежно скрывали его от чужих взглядов. Да и вряд ли они ожидали найти его там. Морли почувствовал себя так, будто снова получил инструкцию, и сел на пол.
Полицейские отнеслись к нему сочувственно. Но дали понять, чтобы он ни на что особо не рассчитывал.
«Я ничего и не жду, — думал он. — Таких, как они, вам все равно не поймать. Да и пользы мне от вас никакой. Им я нужен».
— Это ограбление… оно… это… такое же, как все? — не удержался он от вопроса, и дежурный офицер кивнул и посмотрел на него внимательно.
— Да. Это… — Он пожевал губами. — Иногда люди из-за таких вещей очень расстраиваются. Хотите, я… Дам вам контакт человека, с кем можно поговорить. Психолога… — Морли чуть не расхохотался ему в лицо, до того неуместной в его случае показалась ему эта доброта.
«Ничем ты мне не поможешь, — думал он. — И никто не поможет». И гадал, что теперь будет, какова окажется плата за отступничество. «Я ни о чем не жалею, — свирепо твердил он про себя. — Я сделал бы это снова. Им больше не превратить меня в курьера, что бы они со мной ни делали».
Когда несколько дней спустя ему позвонил тот полицейский, Морли не сразу разобрал его слова, настолько неожиданным был их смысл.
— Мы его взяли.

Морли не мог взять в толк, как они так оплошали. Что это было: небрежность, спешка, некомпетентность нового агента? Он не понимал.
— Их что, поймали на перепродаже? — повторял он.
— Ага, — отвечал офицер. Они сидели в полицейской столовой. — С наркоманами всегда так — они знают, что работать надо под прикрытием и все такое, но… — И он вскинул брови, словно показывая, что трудно думать о деле, когда ты под кайфом.
Морли захотелось увидеть его, этого так называемого наркомана, которого они поймали, но ему не дали взглянуть на него даже через решетку в двери камеры. Сердце комом застряло у него в горле. Человек в комнатенке с зарешеченной дверью не шел у него из головы. Сидит себе на нарах — спокойный, незаметный, неброско одетый. И ждет, пока полиция получит распоряжение от какого-нибудь немыслимого адвоката или правительственного чиновника, министра, и его отпустят; или когда его без всяких запросов освободит полночный визитер, штурмом взяв участок. Почему-то Морли представлял задержанного мужчиной крупным, но не совсем здоровяком, медлительным типом, с лицом, которое не выдает ни его чувств, ни намерений. Морли не знал, смог бы он встретиться лицом к лицу с тем, кому было предписано его наказать, или нет.
«Зачем же ты попался?»

Узнать имя предполагаемого задержанного оказалось совсем не трудно. Одно слово офицерам, которые вели его дело, и он узнал, что подозреваемого скоро выпустят, — но потом, конечно, снова арестуют, заверили его, как только найдут его ДНК или пальчики (полиция придет еще раз, повторно снять отпечатки). Так что пусть мистер Морли не беспокоится, уговаривали они его.
Морли сам до конца не верил в то, что собирался сделать. Но жить так он больше не мог. Он ждал, когда настанет время, и с каждым днем пугался все сильнее. Он не хотел облекать свою мысль в слова, но знал, что, может быть, идет навстречу своей смерти.
«Как я его узнаю? — думал он и вспоминал фотографию, которую показал ему дежурный в участке. — Эти снимки всегда такие непохожие. Он там как я не знаю кто…»
И он стал размышлять, какая у того окажется походка: небрежная, легкая, забываемая и все же исполненная силы. «Надо быть очень осторожным…» — снова подумал Морли.
«Я вот-вот увижу одного из них, — думал он. — С минуты на минуту». Его чуть не вырвало.
Когда тот тип вышел из участка, Морли показалось, что ему нечем дышать.

Было поздно. Он незаметно дошел за тем типом до обширного района кажущихся пустыми домов. Мужик маскировался виртуозно: вороватые ухватки, даже чуть заметная тревожная судорога — не подкопаешься. Морли старался держаться подальше, но, когда его жертва остановилась у лестничного пролета в тени каких-то баков, закурить сигарету, он не выдержал. Он считал, что идет сюда только следить и наблюдать, но теперь гнев и страх буквально гнали его вперед, и он бежал, удивляясь сам себе. Нападая, Морли плакал. Он знал, что нельзя дать жертве опомниться.
— Кто ты? — зашипел он сквозь шарф, закрывавший нижнюю половину его лица. — Оставь меня в покое. — Он захлебнулся, с шумом втянул в себя воздух, схватил мужичка за горло и повалил. Его руки тряслись. — Кто ты такой, дьявол?
Тот скулил, как побитый мальчишка. Морли тыкал его лицом в асфальт.
— Заткнись, заткнись, никого ты не обманешь, понял? — Короткий удар. — Говори, говори, слышишь, что тебе от меня нужно? — И он резко вытянул руки, стараясь сохранить дистанцию между собой и жертвой.
Взломщик плакал. В отчаянии, Морли дал ему пинка.
— Говори же, — сказал он.
— Это я тебя грабанул? — заскулил тот. — Мужик, да я ничего, я просто так, не убивай меня, не надо… — Морли пристально следил за его руками и ногами, готовый к нападению. Его противник был худ, лицо в болячках. Выражение неопределенное. В какой-то миг Морли явственно увидел в нем расчет и выпучил от изумления глаза, но впечатление тут же прошло, и он больше не был уверен.
— Кто ты такой? — повторил Морли снова, и мужик, вернее, молодой парень, хлопнул себя ладонью по кровавому пятну на одежде.
— Я никто, — прошипел он, и Морли, внимательно наблюдавший за ним, вдруг понял и придвинулся ближе.
— Что они тебе сказали? — настойчиво повторил он. — Я позабочусь, чтобы с тобой ничего не случилось. Чем бы они тебе ни грозили, я… мы… полиция тебя защитит. Кто они, те, кто велел тебе вломиться ко мне? Что им было нужно?
Но сколько Морли ни тряс его и ни бил, не жалея силы, парень молчал. Морли не мог заставить его говорить. Он только плакал, безвольно опустив руки, и Морли пришлось, в конце концов, бросить его на землю и бежать, предоставив неудачливому взломщику самому выбираться из тенет фрустрации и шока. Играл он безупречно; или тайное агентство как раз и выбрало его за тупость и заурядность; или правда была так страшна, что он не решался ее сказать; или полиция арестовала не того человека.

Морли прибрал квартиру, снял с диска цветок. Из полиции ему больше не звонили. Услышав новость о газовой атаке в метро, он долго сидел, глядя на толстое кольцо, немого свидетеля его бунта.

На экране спасатели в костюмах химзащиты тащили молодых мужчин и женщин прочь из метро. Те были в основном мертвые; некоторые еще умирали, шумно захлебываясь своими разжиженными легкими. Морли смотрел. Семьи погибших толпой окружили место взрыва, прорывались через заграждения, их удерживала полиция и запах газа, который доносили порывы ветра, они все терпели и встречали своих погибших родных и любимых полными слез глазами, и не только от горя. Некоторые падали в обморок.
Взрывы прогремели в нескольких частях города одновременно, и Морли слышал то же, что и журналисты, — крики и мольбы на разных языках. Места поклонения, офисы гигантских компаний и особенно современное метро газ превратил в ад. Некоторые заряды удалось найти и обезвредить: значит, умереть должно было еще больше людей, не только те несколько сотен.
Собрали войска. Они атаковали убежище отравителей. Морли следил за столкновением по телевизору.
Когда премьер-министр с экрана обратился за поддержкой к Морли и другим гражданам страны, Морли не мог оторвать взгляда от книжных полок за спиной лидера. Тут и там между корешками книг стояли изящные статуэтки, декоративные тарелочки и другие со вкусом выполненные украшения, но по правую руку от премьер-министра на полке зияло отверстие, производившее впечатление умышленного, оставленного специально для чего-то объемного и круглого, вроде того контейнера, что служил подставкой для цветка на кухне у Морли.
Морли показалось, что он задыхается. «Это же послание, — думал он. — Они говорят мне: „Видишь, чего нам не хватает?“»
Если бы я его отправил, он был бы сейчас у них, и этого можно было бы избежать.
Но теперь посылать было уже поздно. Морли был убит горем.
Он видел фотографии тайного убежища бандитских главарей — тем удалось бежать, но на стене, в алькове, остались две круглые штуки размером с блюдце, покрытые какими-то письменами, и место для третьей, которой там не было. «Все могло быть еще хуже, — подумал Морли тогда, и на сердце у него полегчало, а тоска отпустила. — Слава Богу, что я не послал это им, ведь тогда все могло быть еще хуже». Он опять поглядел на контейнер, но долго оставаться при своем убеждении у него не получилось. Мысли метались.
«Неужели поздно?»
«Я пошлю его. Я его пошлю». Но он боялся сделать хуже.
Убийства продолжались, все шло своим чередом, люди умирали, и все началось из-за него, или наоборот, если бы не он, все могло быть еще хуже, еще трагичнее. Морли ощущал, как чувство вины разрушает его изнутри. Если бы не приливы гордости, заглушавшие его время от времени, он бы не выжил.
Бои армии с террористами не прекращались, а он все смотрел и смотрел на адрес на контейнере. Однажды он даже взял нож и попытался его вскрыть, но вовремя остановился: на пластиковой поверхности осталось лишь несколько незначительных царапин. Нельзя было рисковать ухудшением положения.
— Я могу все повернуть к лучшему, — прошептал он и чуть не принялся снова ломать контейнер, и опять раздумал.
Твоя работа закончена, казалось, отвечал он на каждый взгляд Морли. Твоя работа закончена, и в то же время нет, она никогда не будет завершена совсем.
У тебя никогда не было никакой работы, слышал он внутренний голос, но пропускал его мимо ушей. В твоей работе не было никакого смысла.
Он пошлет диск, и бои прекратятся, а добро восторжествует. Да, он пошлет диск и положит конец бойне, решил он, но никак не мог набраться смелости развязать катастрофу, которая разразится или не разразится, если он это сделает.
«Может быть, уже поздно, и так, и так. Ничего уже не изменить. Если я пошлю и ничего не изменится, значит, это потому, что я держал его у себя слишком долго, как последний дурак». Тяжесть его ноши угнетала его.
Да нет у тебя никакой ноши, услышал он и снова пропустил мимо ушей. И никакой работы тоже нет. Потому-то она всегда была сделана.
По улице шли люди, многие несли пакеты. А Морли продолжал сидеть, держа в руках диск и глядя по телевизору войну, которую он то ли развязал, то ли помог сдержать, то ли не имел к ней никакого отношения.

Разное небо
© Перевод Н. Екимова

2 октября

Мне семьдесят один и грустно.
Ничего странного, наверное. Хотя в прошлом году так не было. По идее, истечение библейского срока бытия должно было ощущаться куда болезненнее, но шумная гулянка, которую устроили для меня в этот день в прошлом году Чарли и Ко, сняла остроту проблемы. Так что о возрасте в той суматохе думать было некогда. Зато в этом году, проснувшись, я с самого утра почувствовал себя старым и высохшим, как трут.
Физически я, конечно, слаб, однако не слабее, чем был вчера. Усталость до сих пор гоню прочь, как занудливого коммивояжера. И она ко мне особо не пристает, знает, что я не воспринимаю ее всерьез. А одышка, которая нападает на меня всякий раз, стоит мне подняться пешком на один лестничный марш, представляется мне таким абсурдом, что я поневоле думаю: может, это чья-то шутка? Короче говоря, мне мешает жить не мое физическое состояние, а тот простой факт, что мне уже перевалило за семьдесят. Цифра пугает меня. Я ей не верю.
В этом году ни гостей, ни урагана подарков. Значит, прошлогодняя вечеринка истощила не только кошельки, но и терпение. Правда, я получил пару симпатичных книжек от Чарли (ну, и еще кое-какую мелочовку, не стоящую упоминания). У людей моего возраста денег обычно нет, а молодым, наверное, жалко тратить свои на вещи, которые скоро снова окажутся без хозяина.
Прочь болезненные мысли. Я еще не кончился. Я знаю, что, если бы я был совсем стар, или придавал большое значение дням рождения, или чувствовал себя одиноким, у меня были бы гости. Но поскольку я не ощущаю себя ни старым, ни одиноким, то до сих пор мне вполне хватало поздравительных открыток и телефонных звонков, и впредь тоже хватит.
Мы обстоятельно пообедали с Сэмом в кафе, где он, узнав, что у меня день рождения, добавил от себя кое-какое угощение. Потом я вернулся домой, проследить за установкой моего подарка самому себе.
Да, это мой каприз, организовать который мне стоило немалых усилий, но вот я сижу, гляжу на него и не могу сказать, что я о чем-то жалею.
Я купил себе окно.

Две недели тому назад я увидел его на Портобелло-Маркет. Оно стояло в антикварном магазинчике в самом начале улицы, почти у Ноттинг-Хилла. Не знаю, чем оно мне так приглянулось, — высоким искусством это никак не назовешь. И все же есть в нем что-то чертовски притягательное.
Оно около полутора футов в высоту и два в ширину. Посредине леденец из темно-красного стекла. От него во все стороны отходят треугольники секций — их восемь, и они делают окно похожим на разрезанный пирог. Те, кто изготовил его когда-то, наверняка считали эти треугольники чистым стеклом, но на мой избалованный взгляд человека конца двадцатого столетия они кажутся сине-зелеными, и к тому же грязными и мутными. Стеклянные фрагменты разделяет и удерживает вместе тонкий переплет из черного крашеного свинца.
Да, вещица грубоватая. В каждой стеклянной панельке есть дефект литья, похожий на сучок, и мир за ними выглядит расплывчатым и искаженным. На ощупь «сучки» шероховатые, как струпья. Цвета тоже не чистые, а краска на переплете вот-вот пойдет лохмотьями. И все же есть в нем что-то такое, мимо чего я не смог пройти.
Зайдя в магазин повторно и снова увидев окно, я понял, что испытываю облегчение от того, что его еще не купили. И подумал: «Это же смешно, что мне, ждать карманных денег, как школьнику, что ли?», и купил его сам. С неделю оно стояло у меня в квартире упакованное. И вот сегодня я вызвал из большого хозяйственного магазина человека, чтобы тот вынул центральную панель из верхней половины окна в моем кабинете и заменил ее на мое новое — старое — стекло.
Сейчас я сижу за своим столом, пишу и вижу его над собой. Оно оказалось чуть меньше остальных панелей, так что плотнику пришлось изготовить дополнительное деревянное уплотнение, чтобы стекло прочно встало в раму. Но он сделал все аккуратно, так что оно не бросается в глаза. И предупредил меня, чтобы я не трогал стекло несколько дней, пока не схватится замазка.
Оно, конечно, сильно выделяется на фоне пяти чистых стекол — двух боковых и трех нижних, которые даже можно немного приоткрыть. Они примерно вдвое моложе его и, как результат, прозрачнее и глаже. Но мне мой старинный уродец нравится.
Когда я встаю, стекло оказывается примерно на уровне моего лица. Виду на западный Лондон, который открывается отсюда, с высоты шестого этажа, вполне можно позавидовать: пол-акра травы в оправе невысоких домов. Когда я снова сажусь за стол, вставка-леденец взмывает над их крышами, словно тяжелая звезда.
Вечерний свет сочится прямо сквозь этот центральный, красный кусок. Наверное, он и сам солнце, встающее или заходящее. Правда, для солнца у него немного странный цвет, темно-бордовый такой. Тень на стене за моей спиной, нарисованная прошедшим через него лучом, тоже необыкновенная. Напоминает раздувшегося паука в центре собственной паутины.
Удержусь от искушения и не стану писать безнадежное «С днем рожденья меня». Не знаю, что на меня такое нашло. Пойду лучше лягу, почитаю книгу, которую прислал Чарли. Хороший сегодня выдался день. Пора кончать с этим слезливым заброшенным старикашкой, который так и норовит из меня вылезти.

4 октября

Закончил одну книгу, перешел к другой. Позвонил сегодня Чарли, сказать ему, что книги мне понравились (что касается второй, то это не совсем правда — она и вполовину не так хороша, как первая). Мне кажется, он был рад, но и слегка смущен, услышав мой голос. В конце концов, мы ведь всего три дня назад говорили.
Этим утром я сходил на прогулку — гулял, пока не заныли все кости (тоже мне, подвиг Геракла). На обратном пути поболтал с Сэмом, потом пришел и сел в это старое кресло. Должен признать, я даже немного испугался, ощутив, какое это облегчение — присесть.
Это все из-за разговора с Чарли — да, надо признать, не лучший вышел разговор. Нет, ничего такого, разумеется. Я не сержусь, и он тоже не рассердился. Просто дал мне понять (о, неумышленно, конечно, — льщу себе надеждой, что для этого он слишком хорошо воспитан), что не знает, что со мной такое творится в эти дни.
В наших с ним отношениях мы прошли ровно половину пути. Мы никогда не были особенно близкими друзьями; у нас не заведено обмениваться интимными признаниями (это с самого начала был его выбор, который я уважал, даже когда он был мальчишкой). Теперь я ему уже не нужен, потому что он взрослый, а он мне еще не нужен, потому что я недостаточно старый.
Может быть, он ждет, когда я совсем состарюсь. И тогда наша взаимная привязанность целиком станет его собственной; тогда роли определятся, и он будет вытирать мне слюни, и резать мне пищу, и подвигать меня в моем кресле поближе к окну, чтобы я мог насладиться видом.
После того разговора я долго сидел, как глухонемой.
Постепенно я обнаружил — можно сказать, очнулся и понял, — что гляжу прямо в окно над моим письменным столом.
Какая прекрасная вещь. До чего приятно вот так сидеть и смотреть на нее, не отводя взгляда.
Об окне я думал и на прогулке. Мысли были праздные, вполне банальные: кто его сделал? Когда? Зачем? Что из него было видно раньше? И так далее, и тому подобное. Когда я вхожу в кабинет, наполненный его светом, эти вопросы никуда не исчезают, но, напротив, возвращаются ко мне с новой силой. Когда я гляжу в это странное стекло, его вид наводит меня на размышления о других старых окнах, потерянных навсегда.
Оно оживает теперь, в сумерках. Когда солнечный свет как будто густеет и начинает метать копья своих лучей прямо в него.
Хотя… как-то это неправильно, говорить о нем «оживает». Ему это не подходит. Сдается мне, «жизнь» никогда не была его сильной стороной. Слишком оно застывшее для этого.
Теперь я хорошо это знаю. В последние дни я немало времени провел, разглядывая центральный красный камешек в окружении ритмично расположенных треугольников. У каждого свой цвет, своя отметина. Если считать по часовой стрелке сверху, то мой любимый треугольник шестой, между западом и юго-западом. Он чуть-чуть голубее остальных, а рубиновая капля на его вершине придает этой голубизне особенное сияние.
Перечел только что написанное, и самому сделалось смешно и неловко. Что это я, в мистицизм, никак, ударился? Да, это окно сразило меня наповал — не помню, чтобы обладание чем-то материальным так волновало меня раньше. И, тем не менее, слова, написанные мною только что, меня тревожат: в них есть одержимость.
Дело в том, что я сегодня читал, гулял, болтал, как всегда, но все мои мысли в это время были только об окне.
В голову мне лезут разные фантазии. Солнце уже село. В темнеющем небе бесцельно толкутся облака. Возможно, вставка в моем окне — не солнце, а прерывающий небесную грамматику астериск, под которым я сам сижу, как сноска.
Все это совсем нездорово. Мрачн(оват)ое настроение, которое охватило меня в день моего рождения, должно быть, пустило более глубокие корни, чем я думал. Наверное, мне одиноко. Позвоню-ка я кому-нибудь. Глядишь, выйду куда-нибудь вечерком.

Позже

Какое разочарование.
Моим мечтам вырваться из состояния этой мрачной задумчивости не суждено было сбыться. Я не знаю никого, кто был бы жив, рядом и не прочь пойти закусить, выпить и прогуляться. Пролистав свою адресную книжку, я выжал из нее все до капли — список получился небольшой, да что там, просто жалкий. Но и из него никто не захотел составить мне компанию.
Сейчас ночь, вокруг очень тихо, и я чувствую себя по-настоящему брошенным.

5 октября

Я не собирался писать сегодня, так как днем ничего примечательного не происходило (не описывать же, в самом деле, всю эту обычную нудятину — поход в магазин, телевизор, опостылевшее чтение). Но вечером случилась одна страннейшая вещь.
Уже поздно, в гостиной темно и холодно. После того события прошло полчаса, но я все еще дрожу.

Я вошел в кабинет часов около десяти, за книжкой. Лампу зажигать не стал: то, что мне было нужно, лежало прямо у меня на столе, и света, который падал через приоткрытую дверь из гостиной, вполне хватало.
Нагнувшись над столом, я вдруг почувствовал шеей какую-то щекотку — не то чтобы дыхание, скорее, так бывает, когда на вас кто-то пристально смотрит. Я тут же выпрямился, мне стало тревожно.
Снаружи давно стемнело. Тьма была не прозрачной, как в звездные ночи, а, наоборот, мглистой, матовой. Ночь выдалась пасмурная. Под моим окном горел безжизненным химическим светом одинокий фонарь, и все. Луна отсутствовала.
Но красное стекло посреди моего окна сияло.
Алый ледяной луч падал из него на меня и на стол передо мной. Клянусь, что это его прикосновение я почувствовал, от него встали дыбом волоски у меня на шее.
Я стоял и смотрел. Наверное, даже рот разинул от удивления. Каждый дефект, каждая царапинка выделялись на центральном фрагменте стекла четко, как на гравюре. Мне вдруг показалось, что их там великое множество и они складываются в разные формы: я видел то зародыша, свернувшегося в утробе, то красный смерч, а то подернутый кровью глаз.
Прошло секунды три или четыре, и вдруг все кончилось. Почему, я не понял. Свет за моим окном не погас, по крайней мере, я ничего такого не заметил. Наверное, леденец выключился, когда я моргнул. Знаю только, что в один миг он горел, а в следующий перестал. Не оставив никакого следа на сетчатке моего глаза.

Наверное, это самолет или другая какая-нибудь штука послала луч, и он каким-то непонятным образом угодил мне прямо в окно. Теперь я мыслю уже яснее, чем несколько минут назад, и это объяснение представляется мне единственно возможным. Хотя, если все дело только в этом, то незачем было это писать.
И все же, пока мой кабинет освещался тем светом, у меня было такое чувство, будто в воздухе разлито что-то очень странное. И очень, очень плохое. Длилось это всего три секунды, но за эти секунды у меня похолодело в груди.

8 октября (Глубокой ночью)

За тем окном что-то есть.
Мне страшно.
Не любопытно, не беспокойно, даже не тревожно, а по-настоящему страшно.
Надо поскорее записать.
Когда вечером я вернулся домой (целый день я думал о том, что же это было прошлой ночью, старательно притворяясь перед самим собой, будто ничего не происходит), то буквально с порога почувствовал сильное нежелание входить в свой кабинет. Когда я, наконец, пересилил себя и вошел, там все было как обычно.
Бросив небрежный взгляд в окно, для чего мне, однако, пришлось приподнять голову, я не увидел в нем ничего, кроме неба. Из-за дефектов стекла оно казалось пятнистым и растрескавшимся, но в остальном вполне нормальным.
Решив, что это только нервы, я еще пару часов потоптался по хозяйству, но расслабиться так и не мог. Странный вчерашний свет не шел у меня из головы. Я словно чего-то ждал. Сначала я сам не понимал, чего именно, но, по мере того, как вечер старел, а солнце угасало, я поймал себя на том, что все чаще бросаю взгляды на окна гостиной. Я размышлял, что делать.
Наконец, когда день совсем кончился, я принял решение снова войти в кабинет. Разумеется, только чтобы почитать. Эти слова я четко и ясно произнес про себя, — на случай, если меня кто-нибудь слушает.
Там я сел в кресло и начал листать скучную книгу Чарли, которую, хочешь — не хочешь, надо закончить.
То и дело я поглядывал в окно, но стекло вело себя так, как и подобает всякому нормальному стеклу. Я давно погасил верхний свет и читал при небольшой лампочке, чтобы уменьшить отражение. За окном время от времени посверкивали огни самолетов, которые перелетали из левой части моего окна в правую, проходя по дороге через старое стекло. Совпадая с пузырьками воздуха в нем, искры на миг становились огненными шарами.
Так я читал и наблюдал еще около часа, а потом, кажется, заснул.

Проснулся я неожиданно, оттого, что замерз. С трудом разглядел часы — стрелки на них показывали третий час ночи.
Я сидел в полной темноте, съежившись в кресле, как забытый ребенок. Помню, я еще подумал, что лампочка, наверное, перегорела. Я с трудом встал и услышал, как с моих колен упала книга. Сбитый с толку внезапным пробуждением и весь дрожа от холода, я огляделся.
Думаю, меня разбудил белый шум дождя. Капли часто барабанили по подоконнику. Я увидел, как тусклые огни уличных фонарей дрожат и расплываются в струйках воды, бегущих по стеклам.
Собираясь с мыслями, я пошарил вокруг себя рукой и начал разглядывать комнату при красноватом лунном свете, который шел сквозь центральную панель старинного окна. Поворачиваясь, я краешком глаза увидел саму луну.
Вдруг я замер. Почувствовал, как сдавило горло. И повернулся к окну.
Старое стекло было сухим.
По соседним створкам струились грязные потоки дождя, но на этой не было ни капли.
Прямо в лицо мне светила полная луна, чуть кривоватая от изъянов стекла. Я стоял недвижно.
Минутой позже я подошел ближе к окну. Все пространство вокруг заполнял низкий, монотонный звук дождя. Встав спиной к столу, я поднял голову и стал смотреть на луну. Насколько я мог видеть через покоробленное стекло, она светила в ясном, черном небе. Вокруг нее были звезды.
Небо в других створках окна было скрыто кипением облаков.
Я медленно склонил голову набок, не сводя глаз с луны. Так же медленно она заскользила по старому, крапчатому от звезд стеклу к оконному переплету. Но в правой створке так и не появилась. Когда я выпрямил голову, а затем так же неспешно наклонил ее влево, луна сначала снова возникла посередине, а потом исчезла в створке слева.
Новые стекла и старое стекло показывали разное небо.

Торопливо отодвинув с дороги стол, я встал прямо перед загадочным стеклом. Дрожа, приложил к нему обе ладони, затем приблизил лицо и заглянул внутрь.
Я посмотрел сквозь стекло и лунный свет, и вдруг во мне полыхнул страх, от которого мне стало тошно: я увидел стену. Сквозь зеленоватый треугольник стекла сразу под центральным красным фрагментом, в свете какой-то призрачной луны, я разглядел старые кирпичи, крошащийся цемент, осколки стекла, укрепленные наверху, и все это всего в нескольких футах от меня.
За стеной виднелась низкая, угловатая крыша, наклонно уходящая куда-то во тьму. Я взглянул направо, прижав лицо к стеклу, которое оказалось холоднее, чем остальные. Стена уходила вдаль, и конца ей было не видно.
Не отрываясь от окна, я протянул руку за спину, нашарил стул, подтянул его к себе и ногами встал на сиденье. Опустив глаза, я взглянул вниз, под окно, и тоже увидел кирпичи. А еще ниже, футах примерно в шести от стекла, была земля.
Дезориентированный, я качнулся в сторону. Нет, стекла по обе стороны от меня по-прежнему показывали лондонскую ночь, фрагмент заросшего травой пустыря и темные шиферные крыши пятьюдесятью футами ниже.
Но цветное стекло в центре выходило в проулок почти над самым тротуаром. Разный сор, подгоняемый ветром, беззвучно скользил там по цементу.
Приложив к старому стеклу ухо, я ощущал безмолвие, сочившееся оттуда, как оглушительное в сравнении с громким туканьем дождя. Мое сердце билось так сильно, что его удары сотрясали меня всего. Я впитывал открывшийся передо мной неясный вид с отупляющим предчувствием чего-то страшного, которое нарастало с каждой секундой.
Предчувствие переросло в ужас, когда я, повернув голову, увидел, что за мной следят.
Я видел их всего долю секунды, эти несколько темных фигурок, недвижно стоявших у входа в переулок. Но я сразу понял, что их сумеречные, не знающие света глаза устремлены на меня.
Я закричал, рванулся, моя нога сорвалась со стула, и я упал.
Тяжело рухнув на пол, я барахтался на нем некоторое время, пока не смог встать, и тогда, стеная на ходу, я бросился к двери, нажал на кнопку выключателя, и луна исчезла.
Старое окно показывало то же, что и его соседи. По его стеклу текли струи дождя.

Сейчас уже почти утро, а я не знаю, что предпринять.
Первой моей мыслью было рассказать обо всем Чарли, Сэму или еще кому-нибудь. Но я тут же представил, как тип семидесяти с лишним лет от роду рассказывает подобную историю мне, и сразу понял, что бы я подумал: Альцгеймер у тебя, похоже, старикан. Ты либо спятил, либо просто пьян. А то и врешь.
В самом лучшем случае, я бы решил, что рассказчик смешивает реальные происшествия с событиями давно минувших дней в том раздражающе-метафорическом ключе, которые усваивают многие старики, впадая в маразм, когда «Я часто думаю о моем дорогом усопшем муже» превращается у них в «Мы так славно болтаем с твоим папой».
Нет, рассказать об этом можно лишь тому, кто сам придет ко мне в дом и увидит все своими глазами. Но это может и не повториться, или не повториться при госте, и тогда он уйдет, а мне останется лишь его жалость. Нет, я так не хочу.

10 октября

Это дети.
Они дразнят меня.
Тот, другой город вернулся прошлой ночью. Два дня я не заходил в кабинет, поэтому не знаю, что там происходило, за тем окном. Пусть будет как будет, думал я. Пусть картины за ним сменяются, как приливы и отливы за стенами дома на морском берегу. Мне-то что до них.

Я проснулся ночью, не знаю, в котором часу, но было темно. Долго лежал, пытаясь понять, что же меня разбудило.
И, наконец, услышал. Еле различимое шипение. Шепот.
Голос шел сквозь стену. Из кабинета.
От страха у меня отнялись руки и ноги, я лежал, весь похолодев, с открытыми глазами. Шепот то стихал, то возобновлялся, все такой же вкрадчиво-настырный.
Я сел и натянул на себя одеяло, как плащ. Дрожа от страха, я доковылял из комнаты до двери кабинета и молча встал перед ней. Здесь звук был громче, он назойливо сочился сквозь деревянную панель.
Я понял, что больше уже не усну. Сжав зубы, я протянул руку и толкнул дверь.
Комнату снова омывал тот призрачный лунный свет. Шкафы и книги на их полках казались из-за него старыми и ненастоящими. Все кругом точно окаменело, покоясь в мертвой тишине. Единственным проводником движения был серебристый луч из старого окна, в нем танцевала пыль.
В других стеклах неслись по лондонскому небу облака, но в том городе снова стояла ясная ночь. И, замерев на пороге впавшей в оцепенение комнаты, я снова услышал тот же голосок.

Ой, мистер. 
Голос был детский.
Он говорил шепотом, но его слова как будто снова наполнили комнату жизнью. Пробудили эхо в чуждых измерениях.
Я услышал тоненькое хихиканье, потом кто-то шикнул.
Холод был снаружи, холод пробирал меня насквозь.
Ой, мистер. 
Снова те же слова. Я сделал шаг в ужасную темную комнату. Стол стоял там, где я его оставил. Между мной и сияющим леденцом окна ничего не было.
Вдруг раздался новый звук: в окно кто-то отрывисто стучал. Я прислушался: серия ударов повторилась, но теперь я успел заметить несколько крошечных силуэтов — они на миг возникли в нижней панели старого окна из ниоткуда, ударились в стекло и снова пропали.
Я понял: кто-то бросал в окно камешки.
Медленными, мелкими шажками я пересек комнату и подобрал стул, который лежал там, где он упал в прошлый раз. Встав на него, я заглянул как можно дальше вниз.
В темноте проулка началось стремительное, скрытное движение. Страх леденил мне тело, туманил глаза. Я почти ничего не видел в глубокой траншее тьмы, лежавшей прямо передо мной, и все же мне удалось разглядеть очертания каких-то фигур, которые жались к стене прямо подо мной, так, чтобы я их не увидел.
Одна из них снова подала голос.
Ой, мистер, ты старый хрен.  И тут же в темноте зловеще захихикали.
Еще один камень полетел в окно, удар получился звонче, чем прежде. Я ощутил его через стекло и отшатнулся. Но не упал. Вместо этого я громко закричал на них от страха.
— Что вам от меня нужно? Оставьте меня в покое! — орал я, но ответом мне был лишь хриплый, сдавленный смех.
Один за другим темные силуэты отделились от стены и шагнули туда, где я мог их видеть. Их окружала такая полная темнота, что они сами оставались в ней лишь тенями. Но я все же разглядел, что это дети.
Не веря своим глазам, я на мгновение пригнулся, чтобы взглянуть в другие стекла, но там ничего не переменилось. Я по-прежнему находился на высоте пятидесяти футов над улицей, где, кроме меня, похоже, не бодрствовал никто. Я смотрел на скромные городские холмики и кочки, травяные гривки которых шевелил время от времени ночной ветерок, и бескрайний лабиринт невысоких, словно присевших на корточки домов, молчаливых и темных в этот час.
Но там, в другой, верхней части окна, жуткая шайка швыряла камни в мое стекло, оскорбляла меня призрачными, шепелявыми голосами и называла стариком, стариком.
И вдруг я неожиданно понял, что происходит. Именно той ночью я впервые осознал, что меня преследуют фантомы, распоясавшиеся духи. Я как будто проснулся, почувствовал холод и снова услышал «рат-тат-тат» камешков по стеклу и жестокие слова банды ребятишек, которых просто не могло там быть. Ужас стиснул мне глотку, когда я шагнул со стула на пол и, ступая как можно тверже, пошел на подгибающихся ногах к выключателю, повернул его, а когда и свет не остановил потока ядовитых оскорблений из призрачного города, трижды сильно хлопнул дверью.
Когда я повернулся, все, слава богу, кончилось.
Не знаю, где теперь эти дети — разбежались ли в страхе или терпеливо ждут меня там, куда этот призрачный город исчезает днем.

11 октября

Я снова пошел в тот магазин, откуда мне привезли окно.
Как я и предполагал, продавщица ничего не знала, ничего не помнила и сказать мне тоже ничего не могла. Окно попало к ней в магазин несколько месяцев назад с большой партией товара, откуда, она забыла.
Мое поведение явно ее встревожило. Она спросила, что случилось. У меня вырвался короткий истерический смешок, рот разъехался в недоверчивой ухмылке. Тот еще, наверное, вышел оскал.
Мной владели путаные, темные эмоции, которым я и сам не нахожу определения. Я чувствовал себя изолированным от людей, мне было страшно. Вместе с тем я был почему-то убежден, что прошлое прошло и что теперь необходимо позаботиться о настоящем.

Какова природа этого места?
Я много думаю о нем, и каждый раз по-разному.
Окно помнит то, что оно видело раньше. Это ясно. Я не знаю, куда оно смотрит или когда, но понимаю, что открывающийся мне вид принадлежит более раннему времени (кстати, после вчерашней эскапады маленьких мерзавцев царапин на стекле прибавилось).
Значит, я оказался внутри оконной памяти? И то, что происходит со мной сейчас, есть не более чем повтор бессмысленных по своей жестокости выходок, направленных против старика, который жил когда-то за этим стеклом с огненной метой посредине, как теперь живу я? Что, если окно смотрит в какой-то нудный, идиотический Ад, где все повторяется, словно заезженная пластинка?
Или на этот раз все будет по-другому? И мелкие оглоеды решили довести какое-то дело до конца?

13 октября

Гаденыши. Оборванцы. Мое воображение рисует жирных парней с сигаретами во рту и девчонок с узкими лицами. Глаза у всех одинаково неживые. Мелкие негодяи.
Маленькие террористы.
Террористы. 
В покое они меня не оставят. Они копируют мой голос и подражают моей шаркающей, стариковской походке. Пишут непристойности на стене напротив и на кирпичах моего дома, моего другого дома, который я не могу увидеть. Они мочатся на мою стену и швыряют камнями в мое окно.
Я больше не выхожу из кабинета. Наоборот, там я учусь, узнаю, что мне необходимо для обороны. Я жду, что призрачный город снова вырастет передо мной, а когда он появляется, я вглядываюсь в него до самых дальних пределов, куда только в состоянии дотянуться мое зрение.

Возле моего окна по стене — по моей другой, призрачной стене — проходит водосточная труба.
Я слышал, как они взобрались по ней немного вверх, обтирая штанами ржавчину и сбивая ботинками штукатурку. Перед этим они долго шептались, подначивая друг друга лезть. Обзывали меня, заряжая друг друга ненавистью и ядом, чтобы хватило храбрости разбить мое окно и напугать меня до смерти.
Не знаю, что такого сделал я или что сделал он — старик, который жил в том, другом доме. Может быть, ничего, просто он был старым, смешным, глупым и жил там, где никто не мог слышать ни его проклятия, ни мольбы.
Не стану называть их порождением зла. Они не зло, сами по себе. Но творить зло они вполне способны.

14 октября

Весь день я сидел в кабинете и ждал, и они пришли наконец — ночью, и тогда я стал кричать им, чтобы они перестали, влез на стул, а мои пижамные брюки по-дурацки хлопали меня по лодыжкам. Прямо на моих глазах один из них вынул из кармана мел и стал писать что-то на стене напротив.
Было темно, я не видел, что он пишет. Но, доведя меня до слез, они сбежали, а призрачный город оставался за моим окном почти до самой зари, и, когда стало уже достаточно светло, я увидел, что они мне написали.
СТАРИК, ТЫ ПОКОЙНИК.

15 октября

Я вышел на улицу и огляделся, и всюду, во всех частях города, куда за день донесли меня ноги, Лондон оказался переполнен молодостью.
Я слышал, как оживленно матерятся парни и девчонки в автобусах и на велосипедах. Видел на дверях маленьких продуктовых магазинов таблички с надписями: «Не больше двоих детей сразу». Тщетная предосторожность. В странном состоянии я бродил по улицам, наблюдая маленьких монстров, которые окружают нас со всех сторон.
Впервые в жизни я видел, как люди, едва взглянув на меня, смущенно отводят глаза. Наверное, я давно не мылся — был занят. Или все дело в моей разбитой походке. Откуда им знать, что я недавно так хожу. Я не был изгоем еще неделю назад, пока в моей жизни не появились ребятишки.
Нынешняя разнузданная, не знающая дисциплины молодежь вызывает у меня страх. Они же не люди.  Они все как две капли воды похожи на тех, что приходят мучить меня ночью.
Дикий страх охватывает меня при взгляде на любого из них, но к страху примешивается зависть. Желание. Сначала я думал, что это новое чувство, что оно просочилось в меня с чуждым лунным светом. Но потом, понаблюдав за тем, как глядят на молодежь другие взрослые, я понял, что не одинок. Что чувство это древнее.

Я приготовился.
Я снова побывал в том строительном магазине, но человек, которого я вызывал вставить мне окно, не вспомнил либо не узнал меня. Там я купил все, что понадобится мне ночью.
Весь сегодняшний день — может быть, последний — я не спеша ходил по городу, заложив за спину руки (они как-то сами так легли, видно, это стариковское одинокое рукопожатие просится к старческой хромоте). И только увидев, что время уже близко, день подходит к концу, я заковылял домой.
Я готов. Эти строки я пишу при убывающем свете. Старое окно, то, в котором водятся призраки, пока показывает то же, что и его более молодые коллеги.
Я сижу прямо под окном, на полу у моих ног лежит трость, на коленях — молоток, купленный сегодня в хозяйственном.

Почему они выбрали меня? — размышлял я. По-моему, я не был жесток, по крайней мере, преднамеренной и особенно отвратительной жестокости за мной никогда не водилось. А уж к детям тем более — к ним я вообще не имею никакого отношения.
За время ночных посещений я разглядел на моих беспощадных мучителях нелепые широкие шорты — фасон полувековой давности, а мое ухо уловило такую же старомодную рубленую манеру речи (интонация всех выдает с головой, даже самых разнузданных садистов). И да, конечно, я подумал о том времени, когда я сам был таким же, как они.
Возможно, причина очень проста, и это моя юность предстала передо мной в виде неуправляемой толпы подростков. Так неужели все дело сведется к банальному нравоучению? И мой мучитель — это я сам?
Я не знаю. Хорошо помню себя с такой же бандой, помню, как мы носились по развалинам, искали в них трофеев, курили всякую дрянь, мучили бездомных собак и кошек, но я совершенно не помню, чтобы мы вот так выделили одного какого-то старика и навещали его каждый вечер, неотвязные, точно гарпии. Может быть, я заблуждаюсь. Может быть, это все-таки я, там, за окном.
Но я просто не могу поверить в то, что Ад настолько неизобретателен.
Нет, наверное, я просто старик, а они играют со мной в игру, развязки которой они ждали целых шестьдесят лет. И теперь упиваются своим беззаконием. Своей гнусностью.
А я сижу и жду. Жду, когда зайдет солнце, и в старинном стекле мигнет и поменяет природу свет, и когда я увижу, как духи с неуемной злобной энергией занимают места перед моим окном, вот тогда мы посмотрим, кто кого.

Почему нельзя просто разбить это окно и покончить со всем сразу? Расколотить эту чертову штуку, и дело с концом. 
Такая мысль приходила мне в голову тысячу раз с тех пор, как все это началось. Тысячу раз я представлял, как запускаю в стекло книгой или туфлей, а то и сам бросаюсь на него, посылая в небо веер сверкающих осколков. Которые потом, разумеется, осыпаются на траву далеко внизу.
Или можно снова пригласить мастера и вынуть эту чудную панель. Вставить на ее место обычную, чтобы ничем не отличалась от соседних. А эту стеклянную ловушку вернуть озадаченной хозяйке лавочки со старьем. Или просто снести к мусорным бакам, пусть там ждет очередного ничего не подозревающего энтузиаста. Или даже бросить в канал, — мало ли разного мусора там валяется, так пусть еще и мое окно развлекает рыб своим призрачным светом.
Но дети-то будут ждать. 
Они ведь не в самом окне, они за ним. И они еще не отведали крови. Их выбор пал на меня. Не знаю, почему так случилось, но их выбор пал на меня. И теперь они не выпустят меня из своего поля зрения. Их жертвой должен стать я. Все годы, что я живу на свете, они ждали этого момента.
Так что, где бы я ни спрятал окно, они все равно будут ждать. И даже если я разобью его в моем мире, в их мире это ничего не изменит. Просто в их призрачном городе время замрет, и они будут ждать, ждать и ждать, и я боюсь даже представить себе, когда и как они найдут меня снова.
Сейчас они проверяют, как далеко они могут зайти.
Но если я буду караулить и ударю в нужный момент, если перехвачу инициативу, то сражение пойдет на их территории.
Я отомщу им за стариков.
Если я разобью стекло тогда, когда за ним будет их проулок, если я разобью его в их город, тогда все может измениться. Я могу получить доступ в их мир.
И тогда я выберусь через разбитое окно, и спрыгну (там не высоко, если зацепиться сначала за подоконник) в переулок (в мир духов, населяющих мертвый город, но об этом лучше не думать), и погонюсь за ними, размахивая палкой.
Чертовы мелкие хулиганы.
Если Богу будет угодно, то я схвачу одного из них, разложу у себя на коленях и задам ему порку, такую порку, что он у меня надолго запомнит, я так его вздую, чтобы неповадно было, чтобы этому, всей этой бессмыслице, пришел конец. Убегать мне некуда. Я обязан положить этому конец. Они должны получить хороший урок.
(Пишу эти слова, а сам чувствую себя таким дураком. Идиотский план. Чистое безумие. Гляжу на пигментные пятна на своей руке и понимаю, что мне также по силам вылезти в окно и спрыгнуть в переулок за ним, как сдвинуть гору. Что же делать? Что же мне делать?)
Попытаюсь. Сделаю все, что в моих силах.
Потому что о том, что будет в противном случае, нельзя даже помыслить.
Я знаю, что они затевают. Я их раскусил. Когда окно изменится, я снова увижу их грязный переулок и их послание мне, мелом написанное на стене напротив, оно будет нагло таращиться на меня оттуда. И я должен сделать все, чтобы вылезти в это чертово окно и выбраться наружу сегодня ночью, потому что если я этого не сделаю, если я растеряюсь, замешкаюсь, если у меня ничего не получится, если они опередят меня, если я не выйду туда… 

Они войдут сюда.

Победа над голодом
© Перевод Н. Екимова

С Айканом я познакомился в пабе в конце 1997 года. Я был с друзьями, один из них громко говорил про интернет, от которого мы все тогда были без ума.
— Гребаный интернет мертв, чувак. Вчерашнее дерьмо, — раздался голос в двух столиках от нас. Айкан смотрел на меня пристально и вроде бы даже с любопытством, словно гадал, позволю я ему испортить нашу маленькую вечеринку или нет.
Он был турок (я специально спросил, из-за имени). По-английски говорил безупречно. Никаких тебе гортанных акцентов, хотя каждое второе слово заканчивалось у него не совсем привычной интонацией.
Смолил он постоянно. («Национальный спорт, — говорил он, — пока не проконопатишь легкие насквозь, в долбаный Стамбул не суйся».) Ко мне он питал симпатию, потому что я его не боялся. Спокойно слушал, как он обзывает меня всякими словами и вообще хамит. Хамил он часто.
Мои друзья терпеть его не могли, и, когда он ушел, мне пришлось кивать и поддакивать им, — мерзкий, мол, тип, откуда он такой взялся, грубиян, и все прочее, но почему-то Айкан меня все равно не бесил. В тот раз он отчитал нас за то, что мы развели сопли по поводу «мыла» и вообще сети. Говорил, что будущее за беспроводниками. Я спросил его, чем он занимается, и он, затянувшись еще разок своей вонючей сигаретой и покачав головой, небрежно выпустил струю дыма.
— Нанотехом, — бросил он. — Мелкой такой фигней.

Дальше он объяснять не стал. Я дал ему свой номер, но даже не ждал, что он когда-нибудь позвонит. Звонок раздался десять месяцев спустя. По чистой случайности я все еще жил по тому же адресу, о чем ему и сказал.
— От меня не скроешься, чувило, — обронил он непонятную фразу.
Договорились встретиться после работы. Голос у него был расстроенный, почти несчастный.
— Игрушками балуешься, чувак? — спросил он. — Эн-64?
— У меня есть «Плейстейшн», — ответил я.
— «Плейстейшн» отстой, парень, — сказал он. — Кнопочки-фигопочки. Дам тебе адресок. Пусть сколько хотят рекламируют свои игровые приставки, а тебе нужен аналоговый джойстик, без него в нашем деле никак. Знаешь кого-нибудь с Эн-64?
Когда мы встретились, он сразу сунул мне квадратную коробочку из серого пластика. Это был игровой пакет к системе «Нинтендо-64», только топорно сделанный и как будто даже неоконченный с виду, с шероховатыми швами. Фабричного ярлыка на нем не было, только стикер с неразборчивыми каракулями.
— Что это? — спросил я.
— Найди кого-нибудь с Эн-64, — сказал он. — Это мой проект.
Еще пару часов мы болтали. Я спросил Айкана, где он работает. Сначала он только закурил в ответ. Потом пробурчал что-то насчет компьютерного консультирования и веб-дизайна. Я сказал ему, что думал, будто интернет умер. Он горячо согласился.
Я спросил его, какими нанотехнологиями он занимается, и тут он затарахтел как подорванный. Время от времени он бросал на меня безумный взгляд и ухмылялся, так что я не знал, что и думать — мозги он мне парит или как.
— Ой, только не говори мне про хреновых мини-роботов, которые чистят чьи-то вонючие артерии, и про медицинскую реконструкцию тоже не надо, а еще про всякие микрохеровины, которые подчищают нефтяные пятна, понял? Это все чушь, разводка для лохов, врубаешься? Хочешь знать, на чем эти нанотехнологи буду делать по-настоящему большие деньги? А? Как и все остальные тоже… — Он стукнул по столу и расплескал пиво. — Деньги будут делать игры.
Оказалось, что у Айкана были далеко идущие планы. Он рассказал мне о своем первом опыте. По его словам, сделан он был грубовато, но это только начало.
— В нем новая школа встречается со старой, — говорил он. — Детишки с погремушками на игровом поле.
Игра должна была называться «Битва Крови», или «Кровавый Ад», или просто «Кровойна». Он еще не выбрал.
— Сначала покупаешь набор для домашних инъекций, как у диабетиков. Готовишь для себя сыворотку, пакет для этого прилагается. Выбираешь, сколько мудил на конях ты хочешь, сколько пушек, как когда играешь в войнушку, усек? Для этого у тебя есть такие пузырьки с микроботами, которые взаимодействуют с твоей кровью, у них свои способы защиты и нападения, и еще другие, починочные роботы, вроде санитаров, и все это — мелкие поганцы, которых только в микроскоп и видно. Короче, собираешь себе армию — с электрическим фронтом, химическим оружием нападения, приличной защитой, — все, как захочешь.
Потом ты идешь на игровое поле и встречаешь там своего приятеля, который тоже купил «Кровойну», и вы с ним прокалываете себе пальцы, ну, знаешь, как будто вы решили стать кровными братьями, выжимаете в специальную чашку каждый по капле крови и смешиваете. — Я смотрел на него, вытаращив глаза, а он только курил да посмеивался. — Ну, а потом вы просто расслабляетесь и смотрите, как ваша кровь кипит, пузырится и мечется как сумасшедшая. В ней ведь идет война. — В этот раз усмешка долго не сходила с его лица.
— А как узнать, кто победил? — выговорил, наконец, я.
— Ответ в чашке, — сказал он. — К ней будут прилагаться небольшой дисплей и колонки. Чтобы ловить и усиливать сигналы микроботов. Во время игры ты все видишь, слышишь звуки боя, твоя армия докладывает о потерях, а под конец вы сравниваете счет и узнаете, кто победил.
Какое-то время он сидел, откинувшись на спинку стула, и курил, посматривая на меня. Я хотел съязвить, но не смог, настолько он меня поразил. А он вдруг подался вперед и вынул откуда-то маленький швейцарский ножик.
— Могу показать, как это работает, — возбужденно сказал он. — Ты готов? Прямо сейчас. Я укололся. Ты, конечно, проиграешь, у тебя ботов нет, зато посмотришь, как все выглядит.
Лезвие ножа уже зависло над подушечкой его большого пальца, он ждал только моего кивка. Я поколебался, но потом потряс головой. Трудно было сказать, то ли он впрямь зарядился этими чокнутыми игрушками, то ли это была такая проверка на вшивость.
Выяснилось, что это еще не все. У «Кровойны» оказалась масса побочных эффектов, и каждый из них можно было рассматривать в качестве самостоятельной игры, правда, для некоторых требовалось дополнительное оборудование вроде рамок металлоискателей, какие используют в аэропортах, — их излучение запускало некую реакцию роботов у вас в крови. Но все-таки «Кровойна» была его любимым детищем.
Я оставил ему свой имейл и поблагодарил за пакет к Эн-64. Он не сказал мне, где живет, но дал свой мобильный номер. На следующее утро в семь часов я уже звонил ему.
— Слушай, Айкан, — сказал я. — Эта твоя игра, или как ее, чумовая штука… Ты гений.
Я был так заинтригован его подарком, что, возвращаясь домой после нашей встречи, не поленился, зашел в «Блокбастер» и взял напрокат консоль.
И не разочаровался. Это оказалась даже не игра, а настоящее произведение искусства, затягивающее, всепоглощающее — моим глазам открылся многомерный мир, социальное устройство и политическую жизнь которого сопровождали едкие комментарии анархического толка, и все это на фоне фантастических, продутых всеми ветрами пейзажей вперемешку с эротическими сценами. И никаких «игровых стратегий», только исследование этой уникальной среды, постепенное погружение в нее, в процессе которого обнаруживались и как-то сами дезавуировались разнообразные тайные сговоры и организации. При этом точка зрения игрока постоянно менялась, так что голова шла кругом. Иногда на меня накатывали приливы дурманящего всесилия.
В общем, я был поражен. Просидел за игрой всю ночь, совсем не ложился спать, а утром позвонил ему так рано, как только решился.
— Как называется эта хрень? — спросил я. — Когда она выходит? Не удержусь, куплю консоль специально для этой штуки.
— Никуда она не выходит, братан, — сказал Айкан. Голос у него был бодрый, похоже, я не вытащил его из постели. — Я сам ее сделал. «Нинтендо» — ублюдки, чувак, — добавил он. — Они никогда не дадут на нее лицензию. И ни один мудак не возьмется быть ее продюсером. Это просто так, для друзей. И, кстати, самое сложное в ней не программирование, а корпус. Когда игрушка читается с СиДи или другого носителя, тогда все хокей, ноль проблемы. А вот попробуй-ка, запихни ее в эту пластиковую штукенцию с лилипутий хрен размером, да еще так, чтобы все соединения были где надо, — вот она, задачка-то. Поэтому я такого дерьма больше не делаю. Надоело.
Он и сейчас у меня — партизанский софт Айкана, его противозаконный шедевр. Иногда я в него играю. Два года прошло, а я все еще нахожу в нем новые уровни, новые слои смысла. Потом, незадолго до исчезновения, Айкан расшифровал мне надпись, накарябанную на крышке: МЫ ЗАСЛУЖИВАЕМ ЛУЧШЕГО.

Редкие имейлы Айкана обычно содержали адреса, на которые он советовал мне заглянуть. Я говорю «имейлы Айкана», хотя в графе «Отправитель» не значилось обычно никакое имя, и подписи тоже никогда не было. Каждый раз, когда я посылал ответ, он отфутболивался мне обратно с комментарием, что сообщение поступило с несуществующего адреса. Но Айкан никогда и не отрицал, что слал мне письма, даже интересовался иногда, получил я то или иное из них. И с раздражающим постоянством отмахивался от моих вопросов о том, почему он шлет их анонимно. А когда я хотел ему что-то сообщить, мне приходилось пользоваться для этого телефоном.
Это было как раз в то время, когда массовая рассылка электронных писем совсем отбилась от рук. Каждый день я получал один-два урла. Иногда это была порнография с подписями типа: «А ты знал, что такое возможно???!!!» Присылали их сплошь какие-то грустные мудилы, которых я и знать толком не знал. Но чаще в них содержались ссылки на какие-нибудь идиотские новости. С такими скучными заголовками, что тут же пропадала всякая охота читать дальше.
А вот по ссылкам Айкана я ходил всегда. И всегда обнаруживал что-нибудь необычное. Какие-то эссе, стихи, рассказы, другие произведения искусства.
Иногда он подкидывал мне пароли для выхода на страницы закрытой онлайн-переписки, воспользовавшись которыми, я читал какие-то непонятные сообщения, явно только для своих, очень похожие на переговоры не то правительств, не то повстанческих группировок. Не знаю, конечно, может, это были просто розыгрыши, но стоило только представить, что нет, и становилось страшно.
— Что за хрень ты мне присылаешь? — спрашивал я у него.
— Интересно, да? — Он фыркал и опускал трубку.
Иногда он направлял меня на тот или другой из своих онлайн-проектов. Именно так я узнал, что Айкан — программист-виртуоз. И однажды, на одном из наших редких рандеву, я назвал его хакером. Он сначала расхохотался, а потом сильно разозлился на меня.
— Какой еще хакер? — Он снова расхохотался. — Какой я тебе, мать твою, хакер? Слушай, брат, я что, по-твоему, прыщавый шестнадцатилетний дегенерат, который то и дело кончает прямо себе в штаны от возбуждения, а в сети подписывается ником Д-вол? — И он грязно выругался. — Никакой я тебе не хакер, чувак, я артист, художник, я галерный раб, вкалывающий за мизерную зарплату, я неравнодушный гражданин, мать твою, — короче, я кто угодно, только не хакер.
Мне было все равно, как он себя называет. Кем бы он себя ни считал, его способности неизменно оставляли у меня впечатление, близкое к благоговению, настолько невероятно, невозможно, ошеломительно было все, что он делал.
«Какой поисковой системой ты пользуешься? — написал он мне однажды. — Как часто твое имя появляется в сети? Посмотри сейчас, а утром попробуй снова».
Если верить searchsites.com, я засветился на семи веб-сайтах, но так, ерундовых — поиски работы. Когда я ввел свое имя на следующий день, меня уже нигде не было. Тогда я вошел на сайт своей компании — там мое имя было, прямо на середине страницы. Но на других поисковых сайтах вроде «ранботы» или «мегагде» меня не было, сколько я ни пытался себя найти. Я стал невидимкой.
— Что ты натворил, придурок? — заорал я по телефону. На самом деле я был в восторге, но разыгрывал гнев.
— Что, понравилось? Я поместил тебя в мою прячущую машинку. — Я слышал, как он курит. — Не волнуйся, чувачок, — сказал он. — Скоро вытащу. Но здорово, правда? Завтра я попробую спрятать туда Джека Строу, а может быть, все слова, связанные с сексом, какие вспомню. — И он повесил трубку.
Если он и поместил их в свою машинку, то она, видимо, перестала работать. Я проверял. А может, он просто забыл.

Я говорил с Айканом несколько раз, а потом он пропал на пару месяцев.
Как-то утром я нашел во входящих его неподписанный имейл. «Ты видел этот отстойный кусок свиного долбаного дерьма?»
Я видел. Он имел в виду домашнюю страницу организации, которая называлась «Победа над голодом». Их обращения уже дважды приходили ко мне с массовой рассылкой.
Сайт был неброский, в приглушенных тонах, с простой графикой, но он ошеломлял подборкой статистики о голоде по всему миру. Там были отсылки к Продовольственной программе ООН, Оксфама и тому подобного. Однако популярность сайта обеспечивало не это, а маленькая кнопочка для пожертвований внизу.
Один раз в день любой посетитель сайта мог нажать маленький переключатель, и на экране появлялась надпись «Накорми голодного». Рядом с ней вылезал лист спонсоров — все чин чином, никаких тебе логотипов и прочей мишуры, только название компании и адрес их страницы в интернете. Каждый спонсор платил по полцента за один клик, что примерно равнялось половине чашки риса, или кукурузы, или чего там еще.
От всего этого мне стало немного не по себе, как всегда бывает от корпоративной благотворительности. Хотя, попав на этот сайт впервые, я все же нажал на кнопку. Уйти без этого мне показалось мелочным. Но с тех пор я на нем больше не бывал и раздражался всякий раз, когда кто-нибудь начинал мне его нахваливать.
Я позвонил Айкану. Он прямо шипел от ярости.
— Я видел, — сказал я ему. — Гадость какая, верно?
— Гадость? — заорал он. — Да это блевотина натуральная, вот что это такое. Это уже запредельный беспредел, парень. Это тебе не «политика лайт», такое дерьмо не спародируешь.
— Достали уже своими имейлами, — пожаловался я ему.
— Если какой-нибудь кретин еще раз пришлет тебе что-нибудь такое, ты ему напиши. Скажи, пусть засунет свой сайт себе в задницу так глубоко, чтобы он ему в самое нёбо уперся, понял? Дерьмо всемогущее, ты хоть знаешь, что у них там в ФАКе написано, читал? Тогда послушай. Цитирую дословно, понял? «Нажав кнопку „Накормить“ более одного раза подряд, буду ли я продолжать делать пожертвования?» «Нам очень жаль! — Голос Айкана налился желчью. — Нам действительно очень жаль! Нам очень неприятно, но это невозможно. Наши спонсоры заключили с нами соглашение, по которому мы можем принимать лишь по одному пожертвованию в день от каждого, кто зайдет на наш сайт, поэтому, принимая большее число пожертвований, мы нарушаем существующее соглашение». — И он изобразил нечто вроде громкой сердитой отрыжки. — Да пошли они, брат, — сказал он. — Что они хотят нам сказать — будьте паиньками, не шалите?
Я не стал ему говорить, что сам сделал пожертвование, когда зашел на сайт в первый раз, так он меня пристыдил.
Чтобы показать, как я с ним согласен, я стал мямлить что-то невразумительное, какие-то проклятия вперемешку с фразочками типа «да пошли они сам знаешь куда, вот именно». Но этого было мало.
— Это война, братан, — сказал он. — И она не пройдет без меня.
— Пропусти их через свою прятальную машинку, — вяло предложил я.
— Что? — переспросил он. — Что за хрень ты там несешь? Что за маразм, парень? Нет, мне нужны их трупы. Настало время больших пушек, омбре,  — закончил он и положил трубку. Я пытался ему перезвонить, но он не отвечал.
Через два дня я получил новый имейл.
«Сходи-ка на сраный сам-знаешь-что», — было написано там. Я зашел, но «Победа над голодом» не откликалась. Браузер не мог найти их сайт. В конце дня я сделал еще одну попытку, и он всплыл, снабженный коротенькой лицемерной запиской — ах, нам так жаль, но мы стали объектом хакерской атаки.
Айкан не отвечал по телефону. Полторы недели спустя он позвонил мне сам.
— Чувак! — заорал он в телефон. — Иди назад, к ублюдкам, — продолжал он. — В прошлый раз я… ну, в общем, лажанулся маленько. Фальстарт вышел, понял? Ну, ничего, можно считать, это была… как это называется? — а, да: разведка боем. Зато теперь иди туда и тискай их кнопулю, сколько тебе влезет.
— Что ты сделал, Айкан? — Я был на работе и старался, чтобы мой голос прозвучал нейтрально.
— Не знаю, как долго это продержится, — сказал он, — так что собирай всех своих дружков, валите туда и отзвонитесь там по полной! В течение непродолжительного времени  наши многоуважаемые вонючки-спонсоры будут отваливать нормальные денежки. Десять баксов за клик, друг, а не какие-то жалкие полцента. Так что иди и не жадничай.

К чему это привело, сказать невозможно. Знаю одно — день или два после я трудился, как проповедник среди папуасов, обращая в свою веру каждого встречного и поперечного. Когда в «Победе над голодом», наконец, допетрили, что произошло, то вели себя тихо. Надеюсь, что заинтересованные компании потратили не меньше суток, прежде чем разобрались, что их доброхотные даяния выросли за последнее время на двести тысяч процентов.
Мне стало интересно, когда Айкан устанет от этой игры.

Мы долго болтали с ним по телефону как-то вечером, недели две-три спустя. Голос у него был усталый.
— Чем занят? — спросил я у него.
— Воюю, братан.
Я сказал ему, что он себя изводит, что надо же и отдых себе давать. Он тут же разозлился и замолчал.
— На этот раз они меня зацепили не по-детски, — сказал он наконец, — так зацепили, что дальше некуда. Не знаю почему, но… короче, это для меня важно. Только… я все время луплю не по тому противнику. «Корпоративным спонсорам на все плевать!» «Большой бизнес двуличен!» Подумаешь, новость, тоже мне. Кто этого не знает? И кому не все равно?
— Слушай, ты когда-нибудь перестанешь о них думать, а, парень? — поинтересовался я. — Я про этих, которые в офисе ПНГ? Ты хотя бы видишь, что они с тобой сделали? Вцепились в тебя, как клещи, и сосут из тебя кровь. А дальше что?
Я несколько раз менял тему, но наш разговор рано или поздно возвращался все к тому же, как зацикленный.
— Не знаю… — бурчал он в трубку. — Даже не знаю, что придумать…
Не исключено, что он придумал все уже на следующий день, но прошло еще добрых три недели, прежде чем он сумел это выполнить.
«Иди, зайди на ПНГ, — было написано в его следующем имейле. — Нажми кнопку, пошли бедным голодающим массам полцента. Увидишь, что будет».
Я зашел на сайт. Кроме нескольких мелких обновлений, там все было как прежде. Я поискал какой-нибудь подсказки того, что Айкан задумал. Наконец, я кликнул «накормить» и стал ждать.
Ничего не происходило.
Возникло обычное сообщение с благодарностью от голодающих, как всегда. Я еще пару минут подождал и вышел. Что бы ни затеял Айкан, подумал я, это не сработало.
Пару часов спустя я проверил почту.

— Как, черт побери… — начал я и остановился, мотая головой. — Как ты, чокнутый гениальный ублюдок, это сделал?
— Понравилось? — Связь была отвратной, но я даже сквозь помехи различал в голосе Айкана нескрываемое торжество. — Значит, тебе понравилось?
— Я… даже не знаю. Но это впечатляет.
Я снова смотрел на письмо в папке входящих. Оно было подписано «Очень Голодные Иностранные Граждане».

«Многоуважаемый щедрый пожертвователь,  — начиналось оно. — Огромное Вам спасибо за Ваш непревзойденно щедрый дар в виде половины чашки сырого риса. Наши дети будут беречь каждую его крупинку, как сокровище. И, пожалуйста, поблагодарите от нашего имени ваших Добросердечных Организаторов из „Победы над голодом“ за то, что они уговорили своих богатых друзей забросать нас рисом — вот каковы преимущества использования сверхдешевой рабочей силы при полном попустительстве карманных профсоюзов. Сверхприбылей от потогонной системы труда хватает на рис даже нам, бедным людям. Поэтому очень просим Вас, уважаемый доброхотный даритель, не делайте, пожалуйста, ничего такого, что могло бы расстроить этих достойных людей, не задавайте лишних вопросов, не агитируйте за принятие законов о налогах для корпораций или подотчетность их деятельности трудящимся, ведь они могут создать угрозу тем громадным прибылям, из которых покупается и наша Чашка Риса. 
С нижайшей благодарностью и любовью, 
Голодные». 

— Теперь каждый придурок, который нажмет на кнопку, будет получать вот это, — сказал Айкан.
— Как ты это сделал?
— Написал программу. Засунул ее на их веб-сайт. Ты кликаешь, система тебя засекает и начинает сканировать твой жесткий диск в поисках чего-то похожего на твой имейловый адрес. Нажми кнопку «Ответить».
Я нажал. Обратный адрес стоял мой собственный.
— Это впечатляет, Айкан, — сказал я и медленно кивнул, жалея, что никто не подредактировал его письмо, не добавил ему нюансов. — Теперь ты точно натянул им здоровый нос.
— Это еще не конец, брат, — отозвался он. — Ты последи за этим местечком, ладно? Просто последи, и все.

Мой телефон зазвонил в пять утра. Голый и растерянный, я прошлепал в гостиную.
— Чувак. — Это был Айкан, напряженный и взволнованный.
— Ты хоть знаешь, который сейчас час, мать твою? — выдал я что-то в таком роде.
— Они меня вычислили, парень, — прошипел он.
— Что? — Я рассеянно плюхнулся на диван, протер глаза. В небе за окном уже показалась светлая полоска. Птицы чирикали, как оголтелые. — О чем это ты?
— Наши гребаные друзья-филантропы, братан, — прошипел он отрывисто. — Неравнодушные граждане в головном офисе «Накорми Мира», понял? Они меня выследили. И нашли.
— Откуда ты знаешь? — спросил я. — Они что, тебе звонили?
— Нет, нет, — быстро зашептал он. — На это они не пойдут — зачем им выдавать себя раньше времени? Нет, я следил за ними в сети, и понял, что они меня ищут. Они уже могут сказать, в какой я стране.
— В смысле? — переспросил я. Сон как рукой сняло. — Ты что, залез в их почту? Ты спятил?
— Да ладно, парень, есть миллион гребаных способов прочитать их почту, проследить, за кем они следят, порыться в их докладных записках, прощупать их автоматическую защиту… Уж поверь: они меня ищут. — Наступила пауза. — Может быть, уже нашли.
— Ну, так… — Я покрутил головой. — Хватит, бросай это все. Спрыгни, пока они не разозлились окончательно и не пошли в полицию.
— Полицию-хренолицию… — Голос Айкана захлебнулся презрением. — Побегут они в полицию, сейчас, как же… Полиция себе палец в жопу сунет и не найдет. Нет. Полиции я не боюсь; ублюдки из «Голода», вот кто меня тревожит. Ты что, не понял, что там за люди сидят? Это ПЛОХИЕ люди, парень. Очень плохие и очень крутые боссы. И потом, что значит — спрыгни? Ты что, сбрендил от страха? Я тебе говорил, нет? Я тебе говорил, что это война, или как? — Его голос уже поднялся до крика. Я пытался заставить его заткнуться. — Мне не нужны советы. Я только хотел, чтобы ты знал, что происходит.
Он отключился. Перезванивать ему я не стал. Я сильно устал накануне и поэтому разозлился. «Чертов придурок», — подумал я и пошел досыпать.

От Айкана продолжали приходить туманные имейлы, отсылавшие меня на «Победу Над голодом».
Письмо к дарителям продержалось недолго, но Айкан был беспощаден. Он направил меня на страницу спонсоров, и там я обнаружил, что отсылка к каждой компании связана теперь с какой-нибудь ультралевой организацией. Он создал небольшое всплывающее окошко, которое появлялось всякий раз, когда кто-нибудь кликал «Накормить», а на нем появлялись цифры — сравнение пищевой ценности чашки риса с пищевой ценностью продуктов, гниющих на мусорных свалках Европы. И продолжал намекать на некую последнюю атаку, финальный залп из всех орудий, который поставит точку в этом деле.
— Я слежу за ними, чувак, — сказал он мне как-то в один из наших редких телефонных разговоров. — И могу поклясться, что они уже сидят у меня на хвосте. Придется соблюдать осторожность. Иначе все может очень плохо кончиться.
— Не говори ерунды, — сказал я ему. — Ты что, думаешь, в дешевый триллер попал? Ну, сядешь в тюрьму за хакерство — и не надо на меня орать, потому что это именно так называется, — да и все.
— Иди ты, брат! — отвечал он. — Не будь таким наивным! Думаешь, это игра? Я же говорю тебе, эти мудилы не пойдут в полицию. Ты что, не прорубаешь, что ли? Я же сделал такое, что хуже не бывает… я подверг сомнению их филантропию! Я обсмеял их, пока они изображали из себя мать Терезу, а этого они не потерпят!
Я беспокоился за него. Он стал совсем невыносим, наши разговоры даже отдаленно не походили на беседу, любая моя фраза была для него как трамплин для затяжного прыжка в рассуждения об очередном безумном заговоре.

Он слал мне чудные, фрагментарные имейлы, в которых я не видел никакого смысла. Иногда с приписками типа «Им это понравится» или «Они у меня узнают, что это такое».
Иногда письма были длинные, как куски неоконченной работы, с недописанными отчетами и чем-то вроде частей программ. Попадались и засоренные файлы, взятые из каких-нибудь энциклопедий, — статьи о международной политике, онлайн-демократии, компьютерных рынках акций, о квашиоркоре и других видах недоедания.
Постепенно, со все возрастающими изумлением и страхом, я начал прослеживать между этими обрывками связь. Я понял, что эти безумные угрозы и смехотворные преувеличения не были просто лоскутным одеялом разнородных фактов, что их спаивала воедино причудливая внутренняя логика. Из этих фрагментов, намеков, шуток и угроз у меня, наконец, сложилась картина того, что планировал Айкан.
Я был потрясен.
Сначала я не хотел верить; предприятие, которое он замыслил, представлялось мне непомерно огромным. Мой страх перед ним был окрашен благоговением перед человеком, который осмелился задумать такое, а тем более поверить, что ему хватит сил исполнить задуманное.
План был невероятен. Он повергал в ужас.
Я знал, что он это сможет.

Я закидал его телефонными звонками, на которые он не отвечал. Голосовой почты у него не было, так что мне оставалось лишь нервно расхаживать из одной комнаты в другую, громко матерясь от собственной беспомощности и невозможности его достать.
«Победа над голодом» в последнее время тоже подозрительно притихла. А до этого работала без перерыва три недели подряд. Я сходил с ума от беспокойства. Все окружающее обретало нестерпимую яркость, стоило мне лишь подумать об Айкане и его планах. Мне было страшно.
Наконец, как-то вечером, в воскресенье, примерно без десяти минут одиннадцать он позвонил мне сам.
— Чувак… — Он смолк.
— Айкан, — сказал я, перевел дух, и слова сами так и посыпались из меня. — Айкан, тебе нельзя это делать, — спешил объяснить ему я. — Мне все равно, ненавидишь ты их или нет, но они всего лишь кучка сраных либералов, и ты не можешь поступить с ними так, оно того просто не стоит, не сходи с ума…
— Заткнись, парень! — рявкнул он в трубку. — Слушай меня! — И он снова перешел на шепот.
Вдруг я понял, что он боится.
— У меня мало времени, брат, — настойчиво продолжал он. — Тебе придется прийти сюда; ты должен мне помочь.
— Что там у тебя происходит? — спросил я.
— Они идут,  — прошептал он таким тоном, от которого ручеек ледяных мурашек пробежал по моей спине. — Эти мудаки меня перехитрили. Они продолжали делать вид, будто все еще ищут меня, но они оказались умнее, чем я думал, — они давно меня вычислили и просто ждали, выбирали момент, а теперь… теперь… они идут сюда !
— Айкан, — заговорил я медленно. — Ты должен прекратить панику, — сказал я ему. — Кто идет, полиция?
Он едва не завизжал от злости.
— Да чтоб тебя, ты меня вообще когда-нибудь слушал? С полицией и дурак справится, но этим благотворителям нужна только моя голова!
Тут я сообразил, что он приглашает меня к себе домой. Впервые за все годы нашего знакомства он был готов сказать мне, где он живет. И я постарался прервать его диатрибу.
— Я такого дерьма нарыл про этих ублюдков, ты не поверишь, парень, — завывал он. — Они паразитируют на нас… И тебе даже неинтересно, кто они, эти кровососы?
— Что я могу сделать? — продолжал я. — Ты хочешь, чтобы я пришел?
— Да, чувачок, поторопись, пожалуйста, помоги мне вынести отсюда мое барахло, — сказал он.
И он назвал адрес минутах в двадцати ходьбы от моего дома. Я не выдержал и покрыл его матом.
— Так ты все это время жил совсем рядом, — сказал я.
— Пожалуйста, поскорее, — прошептал он и отключился.

Айкан жил на улице, застроенной краснокирпичными домами, одинаковыми, как близнецы-братья, и я долго разглядывал его номер, прежде чем войти, — пытался оценить, все ли внутри в порядке. Окно на фасаде было разбито, клок занавески затянуло сквозняком в дыру, где он трепыхался, точно водоросли в течении.
Последние несколько футов я одолел бегом, громко крича. На мой звонок никто не ответил. Тогда я стал колотить в деревянную дверь кулаками, в окнах у меня над головой и через улицу вспыхнул свет, но мне так и не открыли.
Тогда я подошел к окну и заглянул через дыру внутрь. Подтянулся, осторожно ухватившись обеими руками за раму, из которой еще торчали кое-где осколки стекла, и влез в дом Айкана.
Я стоял и, часто дыша, шепотом окликал его в темноте по имени. Мой голос звучал непривычно тонко. Я даже испугался, до того незначительным показался он мне в тишине квартиры.
Она была крошечной и являла собой болезненную смесь бардака с самой занудной щепетильностью. Единственную комнату загромождали полки из «Икеа», под завязку набитые журналами и софтом, которые стояли, выстроившись по ранжиру, в строгом порядке. В углу расположилась коллекция на редкость мощной компьютерной техники, принтер, сканеры, модемы и мониторы таращились со всех сторон, выглядывали под самыми невероятными углами — настоящее царство «железа». Журнальный столик переполняли давно не мытые чашки и истекавшие окурками пепельницы.
Я был в квартире один.
Несколько раз я прошелся по всем помещениям, точно надеясь, что Айкан здесь, просто я его не заметил, а он стоит себе где-нибудь в углу и ждет, когда я его увижу. В глаза мне не бросилось ничего, кроме разбитого окна. Я мрачно ждал, но никто не приходил.
Время спустя я заметил зеленый светящийся глаз, лениво подмигивавший мне, и понял, что его основной компьютер находится в спящем режиме. Я нажал клавишу входа. Монитор вспыхнул, и я увидел открытую почтовую программу Айкана.
Столбец входящих был пуст, за исключением одного письма, пришедшего раньше в тот же вечер.
Отправителем значился ПНГ. Я почувствовал, как адреналин медленно наполняет мои вены. Не спеша, я протянул руку и кликнул письмо.
Мы глубоко огорчены, вашим отказом признать нашу миссию по облегчению участи голодающего населения Земли достойным занятием. Мы изыскали способ помочь беднейшим людям планеты так, чтобы это ничего не стоило нашим пользователям. Мы имеем основания считать, что такая ситуация выигрышна для всех сторон. В конце концов, мы — единственный голос обездоленных и голодных. 
Нам чрезвычайно жаль, что вы не только не разделяете нашу точку зрения, но и находите необходимым мешать нам. Как видите, мы все же смогли отыскать вас по следам того саботажа, который вы учинили на нашем веб-сайте. По нашему мнению, существующая ситуация не может быть удовлетворительно разрешена ни в одном из судов данной страны. 
По этой причине мы полагаем разумным поставить вас в известность о своем серьезном отношении к вашей подрывной деятельности. У нас есть миссия, которую мы должны выполнить, и ответственность за жизни тех, во имя кого мы трудимся, и мы больше не можем позволять вам подвергать их опасности. 
Мы намерены обсудить этот вопрос с вами. Лично. 
Сейчас. 

И это было все.
Я еще долго ждал в выстуженной квартире, читая и перечитывая послание, озираясь в тишине. Потом я все же ушел. Подумал, не прихватить ли с собой комп, но он оказался слишком тяжелым, да и вообще, что бы я стал с ним делать? Я-то обычный юзер, а у Айкана там такие вещи запрятаны, в которых мне отродясь не разобраться.
Его мобильный номер я набирал сотню раз, но каждый раз слышал одни гудки.
Я не имею ни малейшего понятия о том, куда он подевался и что с ним стало.
То окно он мог разбить и сам. Сам мог написать себе письмо. Не исключено, что он просто спятил и убежал в ночь, один, вопя во весь голос, хотя за ним совсем никто не гнался. Так что я продолжаю ждать и надеяться, вдруг от него еще придет какое-нибудь известие.
С другой стороны, охота на него может и продолжаться. Может, он затаился где-нибудь, избегает сети, пользуется псевдонимами, крадется, как вор в ночи, и ждет, когда пыль забвения покроет его следы в онлайне.
А может быть, его все-таки поймали. И увезли обсуждать политику благотворительности.
Каждую неделю я получаю один-два имейла с рекомендациями посетить сайт «Победа над голодом». Он работает исправно. Похоже, их проблемы закончились.

Самое время
© Перевод Н. Екимова

Можете сколько угодно называть меня ребячливым, но я правда люблю всю эту чепуху — снег, елки, мишуру, индейку. И подарки. И рождественские гимны, и просто веселые песенки. Короче, я люблю Рождество™.
Вот почему я так волновался. Но не за себя, за Энни. Аилса, ее мама, сказала, что ничего особенного в этом дне нет и она не понимает, к чему такая сентиментальность, но я-то знал, что Энни ждет не дождется. Ну и пусть ей уже четырнадцать, все равно она еще девчонка и наверняка мечтает о носке у камина. Вот почему каждый раз, когда Энни проводит 25 декабря со мной — мы с Аилсой установили после развода очередь, — я просто расшибаюсь в лепешку.
Должен сказать, что в тот раз скептицизм Аилсы повлиял на меня особенно сильно. Я ужасно боялся, что Энни будет разочарована. Вот почему я не могу даже описать вам тот восторг, который я испытал, узнав, что в кои-то веки смогу отпраздновать как следует.
Только поймите меня правильно. Нет, я не акционер ЮлКо, и однодневная одноразовая лицензия мне тоже не по карману, так что устроить настоящую, законную вечеринку я бы не смог. Конечно, всегда можно обратиться в конкурирующую фирму «Эксмас-Тим», у них все значительно дешевле, или к неспециалистам вроде «Кока-Криссмас», но меня угнетала сама идея оскорбления праздника дешевкой. Все равно на все традиционные предметы денег не хватит, а раз так, то зачем и затеваться? («Эксмас-Тим» принадлежат права на «Эгг-ног». Но «Эгг-ног» — это такая гадость.) Другие фирмы каждый год пытаются изобрести что-то новенькое, альтернативное традиционным патентованным рождественским снеговикам и оленям, но ничего как-то не приживается. Никогда не забуду, как, мягко говоря, без восторга, реагировала Энни, когда я купил ей Праздничного Джингл-Геккона.
Вот почему в тот день я, как почти все люди, собирался устроить скромное домашнее событие, приуроченное к Середине Зимы, — только для нас с Энни. А значит, чем дальше от лицензированных продуктов, тем лучше.
Плющ в качестве украшения еще кое-как проходит, а вот Остролист™ ни-ни; зато я запасся помидорками-черри, которые планировал развесить по кактусам. С мишурой решил не рисковать, купил пару ярких поясков, чтобы нарядить ими мою аспидистру, и все. В общем, вы понимаете. Инспектора ведь тоже не звери, на пару-тройку безделушек глядят обычно сквозь пальцы, за что им большое человеческое спасибо, ведь штрафы за нелицензированное празднование Рождества™ просто астрономические.
И тут, пока я так готовился, случилась умопомрачительная вещь. Я выиграл в лотерею!
Нет, конечно, главный куш сорвал не я. Зато я оказался одним из тех счастливчиков-претендентов, кому достались отличные утешительные призы. Пригласительные билеты на специальную, лицензированную вечеринку в честь Рождества™, в центре Лондона, устроенную не кем-нибудь, а ЮлКо!
Когда я прочитал пригласительное письмо, у меня задрожали руки. Это же ЮлКо, значит, все будет по-настоящему. С Сантой™, и Рудольфом™, и Ветвью Омелы™, и Мясными Пирогами™, и Рождественской Елью™, под которой будут лежать подарки. 
Вот это последнее меня и добило. Просто не могу передать, до чего несчастным и одиноким я себя чувствовал, укладывая свои завернутые в газету подарки рядом с аспидистрой, но что было делать: с тех пор, как ЮлКо купила права на цветную оберточную бумагу и хранение под елью, инспектора прямо взъелись на все, что хотя бы отдаленно напоминает Субарбориальное Дарохранение при отягчающих Обстоятельствах. А я так мечтал, чтобы Энни смогла хотя бы раз в жизни поклониться елочке и вытащить из-под ее благоухающей, сыплющей колючими иголками лапы подарки в ярких обертках.
Наверное, не стоило говорить об этом Энни заранее, пусть бы это был мой сюрприз, но я не удержался. А еще мне, честно говоря, до смерти хотелось поквитаться с Аилсой. Пусть теперь, сколько ей влезет, всем рассказывает, что ей до лампочки Рождество™.
— Ты только подумай, — восторгался я, — мы будем петь рождественские гимны на совершенно законном основании — ой, прости, я совсем забыл, ты же их терпеть не можешь… — Фу, какой же я болван.
Но Энни саму только что не тошнило от возбуждения. Она сменила свой ник в сети на «самое-время» и, насколько я мог судить, целыми днями только и делала, что хвасталась перед своими несчастными подружками. Я заглянул в экран ее монитора, когда приносил ей чай: чат пестрел сообщениями от персонажей вроде Колокольчикдиньдинь12 и Букетцветов и восклицаниями типа «да ты чё-о-о-о!?!?!? раж-ди-ство-о-о?!?! клё-о-о-в-о-о!!!» — но тут моя дочь заблокировала экран и потребовала свободы частной переписки.
— Поимей же ты снисхождение, — сказал я ей. — Хватит уже тыкать всем в нос своей удачей, — но она только расхохоталась и заявила, что у них все равно назначена на тот день встреча и что я сам не знаю, что говорю.

Утром 25 декабря, проснувшись, Энни впервые в жизни нашла на столбике своей кровати Носок™; с ним она и спустилась к завтраку, сияя, как новый гривенник. А я с несказанным удовольствием помахал у нее перед носом пригласительным билетом от ЮлКо и на законном основании сказал:
— С Рождеством™ тебя, милая. — Хорошо, что ™ хотя бы не произносится.
Ее подарок я, как меня проинструктировали в письме, направил на адрес вечеринки. Он будет ждать ее под елкой. Новейшая консоль. Конечно, дороговато для моего худого кошелька, но я знал, что Энни понравится. Она ведь обожает видеоигры.
Мы решили выйти пораньше. Народу на улицах было не много, но и не мало, и все прохожие вели себя, как всегда 25 декабря, — не говоря ничего противозаконного, люди по-особому поднимали брови и приветствовали друг друга особой праздничной улыбкой.
Технически это был обычный рабочий день, так что автобусы должны были ходить по обычному расписанию, но половина водителей, само собой, взяли «больничный».
— Давай не будем ждать, — предложила Энни. — Времени у нас полно. Почему бы не пройтись немного пешком?
— Что ты мне купила? — приставал я к ней. — Какой меня ждет подарок? — И я сделал вид, будто собираюсь заглянуть к ней в сумочку, но она строго погрозила мне пальчиком.
— Потерпи, увидишь. Лично я очень довольна своим выбором, папа. По-моему, это именно та вещь, которая будет иметь для тебя значение.
Идти было недалеко, но мы брели нога за ногу, болтали, глазели по сторонам, в общем, канителились, как могли, пока я вдруг не сообразил, что мы уже опаздываем. И очень испугался. Я заторопился, а Энни вдруг надулась и заканючила. Я не стал напоминать ей о том, чья это была идея — пойти пешком. Когда мы добрались до центра Лондона, вечеринка должна была вот-вот начаться.
— Я устала, — ныла Энни. — Долго еще?..
На Оксфорд-стрит оказалось на удивление много народу. Целая толпа, и все с таинственным, счастливым выражением на лицах. Я не удержался и тоже начал улыбаться. Вдруг Энни сорвалась с места и бросилась куда-то вперед, потом так же стремительно вернулась, схватила меня за руку и потащила. Теперь уже ей не терпелось прибавить шагу. Я только успевал извиняться перед теми, кого мы расталкивали.
Кстати, я заметил, что это в основном были совсем молодые люди, не старше двадцати лет, все парами или небольшими компаниями. Они добродушно расступались перед Энни, которая то волокла меня за собой, то вдруг бросала и устремлялась вперед одна, то снова возвращалась и брала меня на буксир.
Людей было действительно на удивление много.
Вдруг впереди послышалась музыка, раздались отдельные крики. Я напрягся, но кричали, кажется, без злобы.
— Энни! — позвал я, на всякий случай. — Поди сюда, милая! — Я видел, как она скачет в толпе.
Да, теперь это была уже настоящая толпа. Кажется, кто-то свистнул? Откуда же набралось столько людей? Меня толкали со всех сторон, людская толчея несла меня вперед, словно она была приливом, а я — попавшей в него щепкой. И вдруг я заметил паренька, а на нем — джемпер с изображением красноносого северного оленя. Мне сразу стало не по себе — одного взгляда на этого малого было довольно, чтобы понять: лицензии у него нет.
— Энни, иди сюда, — снова позвал я, но меня заглушили. Молодая женщина рядом со мной пронзительно затянула:
— Мы-ы-ы-ы…
Парень, с которым она шла под руку, подхватил, за ним его друг, за ним еще несколько человек рядом, а через несколько секунд пела уже вся толпа, хорошие голоса и никуда не годные слились в чертовски громком мычании.
— Мы-ы-ы-ы… — И, потянув первую ноту, сотни людей, демонстрируя безупречное чувство ритма, продолжили песню такими словами:
«…с Рождеством вас поздравляем, счастливого праздника вам желаем…»
— Вы спятили? — завопил я, но никто не обратил на меня никакого внимания, а мой голос потонул в общем беззаконном тарараме. О, Господи. Так я и знал, что-нибудь непременно должно было случиться.
Мы оказались в толпе радикальных рождествианцев.
Я крутился волчком, зовя Энни, бежал за ней, стреляя глазами по сторонам в поисках полиции. Камеры наружного наблюдения наверняка уже засекли это безобразие. Святочное полицейское подразделение с минуты на минуту будет здесь.
Тут я заметил в толпе Энни — черт, люди все прибывали и прибывали — и кинулся за ней. Она манила меня к себе рукой, то и дело озираясь, и я кинулся к ней, расшвыривая встречных, но, подбегая, увидел, что рядом с ней кто-то есть.
— Папа, — крикнула она. Я видел, как ее глаза расширились, словно кого-то узнавая, и — что это, неужели чья-то рука протянулась из толпы и утащила ее за собой?
— Энни! — С громким воплем я рванулся к тому месту, где она только что стояла. Но ее там уже не было.

Я был в панике: она, конечно, умная девочка, к тому же сейчас день, светло, и все же, что это была за лапа такая? Я набрал ее номер.
— Папа, — услышал я ее голосок. Слышимость в толпе была ужасающая. Пришлось орать во всю глотку, чтобы спросить у нее, где она. Она тоже ответила напряженно, но, судя по всему, не испуганно. — … О’кей… я буду… увидимся… друг… на вечеринке.
— Что? — надрывался я. — Что?
— На вечеринке, — повторила она, и сигнал пропал.
Ясно. На вечеринке. Значит, она идет туда. Я взял себя в руки. И стал пробираться вперед сквозь гущу людей.
Которые демонстрировали, между тем, все более и более левые взгляды. Вскоре я оказался в эпицентре настоящего мишурного бунта.
Оксфорд-стрит была заполнена людьми от края до края; между тысячами невесть откуда взявшихся манифестантов был зажат и я. Понадобилось неимоверное количество времени, чтобы проложить сквозь эту демонстрацию путь. Толпа, прежде казавшаяся анонимной, вдруг ожила, расцветилась. Кого только не было в этом марше. Кого только я не повидал, пробиваясь к Энни.
Господи, у них еще и плакаты? Лозунги проплывали над моей головой, словно мусор, подхваченный волной. ЗА МИР, СОЦИАЛИЗМ И РОЖДЕСТВО! РУКИ ПРОЧЬ ОТ НАШИХ ПРАЗДНИКОВ! ПРИВАТИЗИРУЙ ЭТО! Один плакат я видел буквально везде. Он был простым и лаконичным: буквы ТМ в красном кружке, перечеркнутые такой же красной полосой.
«С Энни все будет в порядке, — твердил я себе. — Она сама так сказала». Я крутил головой, шагая на вечеринку. До нее оставалось всего несколько улиц. Я решил разглядеть демонстрацию как следует.
Эти люди просто спятили! Не то чтобы я был с ними не согласен, просто так ведь ничего не добьешься. Только беду накличешь, на себя и на других. Копы вот-вот явятся.
И все же я не мог не восхититься их изобретательностью. Какие на них были костюмы, какие краски — загляденье! А главное, как они пронесли все это на улицы, как организовали? Наверняка в онлайне, а значит, в ход пошло какое-нибудь замысловатое кодирование, чтобы обмануть полицейский надзор. Каждая группа марширующих пела свою песню, многих из них я не слышал годами. Я шел как сквозь зимнюю сказку.
Сначала я миновал христиан, они несли кресты и пели святочные гимны. Сразу за ними группа плохо одетых людей продавала свои газеты и несла плакаты с портретами Маркса в колпаке Санты-Клауса. «Я мечтаю о Рождестве красном», — пели они, не совсем в лад.
Мы как раз поравнялись с магазином «Селфридж», когда от толпы отделилась группа людей и остановилась у его витрин, заполненных привычной мешаниной из парфюмерии и туфель. Демонстранты переглянулись и бросились к стеклу. Увидев такое, прохожие на улице, перпендикулярной Оксфорд-стрит, замерли. Встреча с обычными покупателями оказалась для меня такой неожиданностью, что я едва не споткнулся, до того странно было видеть на улице кого-то, кроме протестующих.
Я знал, о чем они думали, эти люди, которые шли в «Селфридж»: они вспоминали старинные традиции (иные — по рассказам старших, лет им было явно маловато, чтобы помнить жизнь до парламентского акта о Рождестве™).
— Если нам не дают рождественские витрины, — вдруг закричала во всю глотку женщина из тех, что остановились у магазина, — мы имеем право сами взять их. — И они выхватили из-за пазух молотки. О, Господи. Полетели осколки.
— Нет! — Это кричал мужчина в элегантном шерстяном костюме. Часть демонстрантов, явно шокированная, побросала плакаты, на которых было написано «ЛЕЙБОРИСТЫ — ДРУЗЬЯ РОЖДЕСТВА». — У нас у всех одна цель, — продолжал этот мужчина. — Но мы против насильственных действий!
Однако никто не обращал на него внимания. Я думал, что люди с молотками станут растаскивать товары, но нет, они просто отпихнули их в сторону, вместе с осколками стекла. Из витрины ничего не пропало, наоборот, предметов в ней стало больше. Люди достали из сумок и карманов ясли из папье-маше, фигурки Санта-Клаусов™, подарки в ярких обертках, Остролист™ и Омелу™, и все это, аляповатое, но праздничное и веселое, поместили в витрину.
Я продолжал шагать. Кто-то преградил мне путь. Это был один из тех броско одетых типов, которые вились на окраине марша. Ухмыляясь, он протянул мне листовку.

ИНСТИТУТ ЖИВЫХ МАРКСИСТСКИХ ИДЕЙ
Почему мы не участвуем в марше

Мы с презрением наблюдаем жалкие попытки старых левых реанимировать христианскую церемонию. Представление о том, что правительство «украло» «наше» Рождество, — всего лишь часть господствующего Культа Страха, который мы отвергаем. Настало время иных ценностей, теперь не левые и не правые, а иные, свежие силы способны подтолкнуть общество к дальнейшему развитию. Только в прошлом месяце мы в ИЖМИ организовали конференцию о том, почему забастовки надоели, а охота…

Я ничего в этой бумажке не понял, а потому просто отшвырнул ее прочь.
Раздался пулеметный треск вертолетного винта «О, черт, — подумал я. — Они уже здесь».
— Внимание, — прогремел с небес голос, усиленный мегафоном. — Вы нарушаете часть четвертую Уложения о Рождестве™. Немедленно разойдитесь, иначе вы будете арестованы.
К моему немалому удивлению, это обращение было встречено дружным хриплым ревом. Люди начали скандировать. Сначала я не мог разобрать слова, но постепенно они делались все четче.
— Чье Рождество? Наше! Чье Рождество? Наше!
Длинное слово «Рождество» не очень хорошо ложилось на маршевый ритм.
Я миновал знакомую мне группу, их не раз показывали в выпусках новостей: это были радикальные феминистки-рождествианки, все в белом, с морковками на носу — они называли себя «sNOwMEN». Мимо меня пронесся какой-то коротышка, на бегу он бормотал:
— Длинноват, длинноват. — Вдруг он остановился и заорал: — Все, в ком росту пять футов два дюйма и ниже приглашаются в Маленькие Помощники Санты, устроим хорошее веселье! — Другой коротышка тут же начал ему сердито что-то выговаривать. До меня донеслись слова «шутка» и «высокомерное отношение».
Люди вокруг ели Рождественский Пудинг™, уплетали ломтики жареной индейки. Некоторые давились брюссельской капустой, из принципа. Кто-то протянул мне мясной пирожок.
— Благословен буди, — рявкнул прямо над моим ухом молодой языческий радикал и сунул мне в руки листовку с требованием, раз уж мы завоевали праздник обратно, немедленно переименовать его в Солстисмас. Но его оттерла прочь группа мускулистых балетных в нарядах щелкунчиков и фей-драже.
Я уже приближался к месту праздничной вечеринки, а толпа все не редела, наоборот, только росла. Значит, здание окажется в окружении. Как же я войду внутрь?

В толпе стремительно двигались какие-то люди. «Черт, полиция», — подумал я. Но это оказались не полицейские. Это была группа агрессивно настроенных юнцов, они били стекла любых автомобилей, которые попадались им по пути. На них были наряды Санта-Клаусов™.
— Ёрш твою медь, — буркнул кто-то рядом. — Это же Красно-Белый Блок.
Было очевидно, что КББ вышли на улицу с намерением побузить как следует.
— Валите отсюда! — крикнул кто-то им, но те не обращали внимания.
И тут я увидел полицейских, они собирались в боковых улицах. Красно-Белые выманивали их оттуда, швыряя в них бутылками и вопя:
— Ну, давайте, выходите, кто смелый! — словно сбрендившие фанаты Футбола™.
Я стал отставать от толпы. Повертел головой и увидел: точно, вот он, игрушечный магазин «Хэмлиз». Здесь и должна была состояться вечеринка. Вооруженные охранники, которые обычно стояли у двери, наверняка давно сбежали, напуганные творящимся на улице хаосом. Подняв голову, я увидел в окнах перепуганные лица.
«Я тоже должен быть там, — подумал я. — С вами». Это были приглашенные. Дети и их родители, осажденные демонстрантами со всех сторон, ожидали прибытия полиции.
А вот и она, моя Энни, кричит и машет мне, стоя под козырьком на крыльце магазина. Взвыв от радости, что вижу ее живой и невредимой, я припустил к ней.
— …Что здесь происходит? — кричала она. Вид у нее был напуганный. Святочное подразделение уже окружало провокаторов из Красно-Белых, ритмично стуча резиновыми дубинками по обтянутым мишурой пластиковым щитам.
— Черт знает что, — прошептал я. И обнял ее одной рукой за плечи. — Здесь сейчас будут большие неприятности, — сказал я вслух. — Приготовься бежать.
Но, пока мы стояли там, на крыльце, и напряженно думали, что делать, случилось нечто невероятное. Я моргнул, и тут, откуда ни возьмись, появился юноша в длинном белом одеянии. Никто не успел и руку протянуть, чтобы остановить его, а он уже протиснулся между рядами Красно-Белых и полицией.
— Он с ума сошел! — крикнул кто-то, но вся огромная толпа, сотни и сотни людей, которые запрудили улицу, начали затихать.
Человек в белом запел.
Полицейские двинулись к нему, Красно-Белые хотели отпихнуть его в сторону, но его голос поднялся до таких заоблачных высот, что все невольно замерли. Никогда еще я не слышал ничего красивее.
Он взял одну ноту, неземной чистоты. Подержав ее несколько секунд, он продолжил:
— О, малый город Вифлеем, ты спал спокойным сном…
Он умолк, а все вокруг тянули шеи, ожидая продолжения.
— Когда рождался новый день в безмолвии ночном…
Затихли Красно-Белые. Все кругом затихли.
— Внезапно тьму рассеял небесный, дивный свет…
Тут уже остановились и полицейские. Сначала они опустили дубинки. Потом, один за другим, отставили щиты.
— Родился Тот, кого народ ждал много, много лет…
Появились еще фигуры в белом. Они спокойно подошли к своему товарищу и встали бок о бок с ним. Я даже вздрогнул, поймав себя на том, что, оказывается, заслоняю рукой глаза. Было нечто неумолимо повелительное в этих высоких, удивительно красивых, загадочных юношах, явившихся неведомо откуда. Белизна их одеяний ослепляла. У меня даже дыхание перехватило.
И тут они запели все хором.
— В тиши ночной дар неземной спустился к нам с высот. Людским сердцам Господь всегда дары в тиши дает…
Полицейские прислушивались, один за другим стягивая с себя шлемы и опуская их на землю. В их наушниках тревожно квакало начальство.
— Неслышно и незримо, средь шума, бурь и гроз… — Тут певцы взяли паузу, и мне буквально до боли в сердце захотелось услышать продолжение. — Готовым ждать Его, принять является Христос.
Полицейские улыбались, их глаза блестели от слез, а вокруг них валялись на земле брошенные щиты и палки. Солист поднял руку. Оглядел брошенные полицейскими средства нападения и защиты. И обратился к Красно-Белым.
— Незачем было начинать с драки, — сказал он им, и те пристыженно опустили глаза. Он подождал.
— Вас все равно побили бы. А теперь, — продолжил он, — когда эти идиоты разоружились сами, зададим им жару. — И он рванулся вперед, а за ним и все его товарищи по хору, хлопая подолами своих одеяний, как один, навалились на полицейских.
Бедные безоружные копы сначала только глаза вытаращили, но, видя, что дело не шуточное, развернулись и бросились наутек, а вся толпа с ревом погналась за ними.
— Мы — Закрытое Общество Поющих Геев-Радикалов! — перекрывая рев толпы изумительным своим тенором, прокричал солист. — С гордостью сражаемся за народное Рождество!
Его друзья начали скандировать:
— Мы — здесь! Мы — хор! Привыкайте!
— Вот это, я понимаю, настоящее рождественское чудо! — сказала Энни. Я так крепко прижал ее к себе, что она прошептала: — Папа, все в порядке, отпусти меня.
Позади орала толпа, захватывая улицу за улицей.
— Вечно из-за этих Красно-Белых одни неприятности, — буркнула Энни. — Выдумали красивый лозунг — «стратегия напряжения» — и прикрываются им, черт их дери. А на деле обыкновенные авантюристы и анархисты, вот они кто.
— Ага, — поддакнул парнишка рядом с ней. — Причем половина из них — полицейские осведомители. Их же сразу видно. Кто громче всех кричит «Бейте!», тот и есть коп.
Я прямо онемел от этого разговора, только знай себе мотал башкой от одного к другому, как болван на теннисном матче.
— Чего?.. — выдавил, наконец, я.
— Да ладно тебе, па, — сказала Энни. И клюнула меня в щеку. — Иначе бы ты меня ни за что не отпустил. А еще пришлось заставить тебя идти сюда пешком, чтобы мы не оказались здесь слишком рано. Не то сидели бы сейчас там взаперти, как эти. — И она кивнула на несчастных призоносцев, облепивших окна верхнего этажа «Хэмлиз». — А потом мне пришлось от тебя сбежать, ведь по доброй воле ты тоже не разрешил бы мне присоединиться к маршу. Пошли. — И она взяла меня за руку. — Теперь, когда полиция больше не стоит у нас на пути, можно продолжать марш к Даунинг-стрит.
— Да, но ведь сейчас самое время, чтобы смыться…
— Папа, — сказала она. И строго на меня посмотрела. — Я так радовалась, когда ты выиграл этот билет. Без него я и мечтать не могла о том, чтобы попасть сюда.
— Тебя кто-то схватил, я видел, — сказал я.
— Это был Марван. — И она кивнула на юнца, который говорил недавно. — Папа, это Марван. Марван, это мой папа.
Марван улыбнулся и вежливо пожал мне руку, переложив в другую свой плакат. На нем было написано: МУСУЛЬМАНЕ ЗА РОЖДЕСТВО. Он обратил внимание, что я прочел надпись.
— Мне лично все равно, Рождество или не Рождество, — сказал он, — но мы все помним, как вы вступились за нас, когда Умма Пик пыталась приватизировать Эид. Для нас это очень важно. И потом… — Он застенчиво отвел глаза. — Я знаю, как это важно для Энни.
Она посмотрела на него долгим взглядом. «Ага», — подумал я.
— Марван — Букетцветов, папа, — сказала она. — В Инете.

— Знаешь, я все-таки немного раздражен, — сказал я. Мы уже приближались к Даунинг-стрит. Марван сказал нам «до свидания» еще на Трафальгарской площади, так что мы снова остались вдвоем, если не считать еще примерно десятка тысяч человек вокруг. — Дело в том, что я купил тебе подарок, он дорого мне стоил, а теперь он остался там, на той вечеринке…
— Честно говоря, папа, мне совсем не нужна новая консоль.
— Как ты узнала?.. — начал было я, но она не слушала.
— Меня вполне устраивает моя старая: я ведь все равно играю почти только в стратегии, а они не такие жручие. А еще у меня в моей машине все пинкограммы. Переносить их в новую машину замаешься, а скачивать из сети еще раз — опасно.
— Какие граммы?
— Ну, вроде Красный 3.6. Конвертирует сразу целую пачку игр. «СимуСитиСтейт» превращает в «КрасныйОктябрь». Все в таком духе. Я уже на четвертом уровне. А в конце уровня сидит Царь. Тот, кто придумает, как его обойти, получает Двойную Силу.
Я даже не пытался понять, что все это значит.
У входа в резиденцию премьер-министра стояла огромная Рождественская Ель™, белая с серебром. Толпа, завидев ее, засвистела. Но елку охраняли военные, так что люди сразу перевели свое возмущение в шутливый тон. Кто-то, правда, швырнул в ель Рождественский Пудинг™, но с ним быстро разобрались.
— Это на Рождество не похоже, — кричали мы, проходя мимо. — А вот это на Рождество похоже.
Небо уже темнело, и толпа начинала понемногу редеть, когда полиция, наконец, смогла перегруппировать силы. Проходя мимо группы в красных банданах, мы спели вместе с ними:

— Украшайте падубом залы,
Тра-ла-ла-ла, ла-ла,
Пришло время Интернационала,
Тра-ла-ла-ла, ла-лаааа…

— И все равно мне немного жаль, что ты не увидела вечеринку, — сказал я.
— Папа, — возразила Энни и даже встряхнула меня. — Это самое лучшее Рождество в моей жизни. Понимаешь? В жизни! Другого такого уже не будет. И я так рада, что провела его с тобой.
И она взглянула на меня искоса.
— Так ты догадываешься? — спросила она. — Какой у тебя будет подарок?
Она смотрела на меня взволнованно и так серьезно, что я даже расчувствовался.

Я вспомнил все, что случилось с нами и на наших глазах в тот день, все, что я передумал и перечувствовал. И, подумать только, что я сам был частью всего этого. Событие изменило меня, я стал не тем, кем был еще утром. Это открытие меня потрясло.
— Да… — начал я неуверенно. — Да, думаю, что догадываюсь. Спасибо, девочка.
— Черт! — сказала она. — Ты догадался! Но как?
И она протянула мне маленький бумажный пакет.
В нем оказался галстук.

Джек
© Перевод Н. Екимова

Теперь, когда все уже вышло так, как вышло, каждый вам наплетет с три короба. Любой, кого ни послушай, знал Джека лично, либо, на худой конец, Джека знал его друг, но сказано это непременно будет так, что вы сразу поймете — говорящий все равно хочет, чтобы вы решили, что это на самом деле он. Они вам все расскажут — и как помогали ему, и как он делился с ними своими планами. Но большинство, конечно, понимают — ври, да знай меру, и потому чаще всего слышишь примерно одно и то же: вот, мол, были мы с приятелем там-то и там-то, вдруг видим — Джек бежит по крышам, деньги из его переметных сум так и сыплются, а за ним, по улицам, пыхтит-чешет милиция. Ну, и так далее. «Мой приятель видел однажды Джека-Полмолитвы, — скажут они вам, — недолго, с полминуты всего». Скромничают.
Считается, что так они проявляют уважение. То есть это они считают, что после всего, что было, они должны проявлять уважение таким вот образом. Хотя никаким уважением тут не пахнет. Наоборот, они, как псы, пируют на его трупе, и потому они мне противны.
Все это я для чего говорю? Чтобы вы понимали, кто я и откуда. Я ведь знаю, как вам покажется то, что я сейчас расскажу. Вот я и хочу, чтобы вы четко представляли себе, кто я такой, когда я скажу, что действительно знал Джека. Так вот, я его знал.
Я с ним работал.
Нет, я, конечно, сошка мелкая, не спорю, но все равно я был частью его истории, и от меня хоть что-то, да зависело. И не думайте, что я себя нахваливаю: чем угодно клянусь, высокомерия в моих словах и на грош нету. Я никто, но работа, которую я помогал делать, имела для него большое значение. Вот и все, что я хочу сказать. Так-то вот. Короче, вы поняли, почему мне стало очень интересно, когда я услышал о том, что мы наложили лапу на того парня, который продал Джека. В смысле — ну, вы поняли. Это еще мягко сказано. Я поставил себе цель — встретиться с ним во что бы то ни стало, вот так будет точнее.

Помню, как я услышал о первой затее Джека, сразу после того, как он сбежал. Ему хватило смелости не прятаться, а, наоборот, действовать так, чтобы его заметили. «Слышал о том переделанном, который совершил ограбление?» — сказал мне кто-то в пабе. Я соблюдал осторожность, реакции не выказывал.
А знаете, я кое-что почувствовал, еще когда увидел Джека впервые. Он вызывал уважение. Никогда не хвастал, но внутри у него был огонь. Хотя, заметьте, никакой уверенности, что из него выйдет толк, у меня не было.
То первое дело принесло ему сотни ноблей, которые он роздал людям на улицах. Бедняки из Собачьего болота полюбили его за это раз и на всю жизнь. Такие поступки волнуют людей, показывают им, что перед ними не обычный бандит, каких кругом тринадцать на дюжину. Конечно, не он первый придумал делиться награбленным с людьми, но он был одним из немногих, кто на самом деле это делал.
Хотя для меня важнее было не то, как он распорядился деньгами, а то, где он их взял. Он украл их из государственного учреждения. Это были налоги, собранные в магазинах.
Как охраняют подобные места, знает каждый. Вот потому-то я сразу понял, что цель у него была одна: показать правительству — смотрите, мол, я плюю на вас. То есть это было не ограбление ради наживы, а это был такой жест, и, клянусь всеми богами, кровавыми и не очень, я сразу начал им восхищаться.
Именно тогда, сидя в пабе и соображая, что он сделал, представляя, как он организовал тот налет, как он полз, карабкался, дрался, чтобы попасть внутрь, и все это со своим новым, измененным телом, и как он исчез потом, точно испарился, несмотря на свое приращение, — я впервые отчетливо осознал, что он кое-чего стоит. Вот тогда я узнал, что Джек-Полмолитвы не обыкновенный переделанный и даже не обыкновенный преступник.

Кстати, немногие люди видят переделанных так, как вижу их я, или как видел Джек.
И не говорите, что это неправда. Для большинства из вас они не люди, вы либо не обращаете на них внимания, либо пользуетесь ими, по привычке. А если кому-то из вас случится заметить кого-то из них по-настоящему, то вы хотите поскорее это забыть, точно ничего этого не было. Так вот, с Джеком все было совсем иначе, и не только потому, что он сам был переделанный. Пари держу — да нет, знаю наверное, — что Джек всегда замечал их, ясно видел их человеческую сущность еще до того, как с ним самим кое-что сделали. То же и со мной.
Вот вы идете по улице и видите вокруг шваль, переделанную шваль с исковерканными телами, которую выплевывают в город пенитенциарные фабрики. Не хочу впадать в сентиментальность, но я нисколько не сомневаюсь, что вон в той женщине — да, вон в той, без рук, зато с маленькими птичьими крылышками на их месте, — Джек увидел бы именно женщину, а еще он увидел бы старика, а не бесполую зверушку, в которую его превратили, и молодого паренька — правда, вместо глаз у него темное стекло, и трубочки, и какие-то огоньки, так что он пробирается вперед медленно, неуверенно — тяжело ведь глядеть глазами, с которыми ты не родился, — так вот в нем Джек увидел бы прежде всего мальчишку. В людях с паровыми механизмами или истекающими маслом моторами вместо внутренностей, с частями животных вместо конечностей, с кожей, измененной ведьмами, и так далее, Джек видел прежде всего людей, страдающих под тяжестью наказания.
Люди ломаются, когда их переделывают. Я часто это видел. Такое ведь случается сплошь и рядом — закону чуток не потрафил, и пожалуйста, просыпаешься утром с новой рукой или ногой, или железяка какая-нибудь из тела торчит, или еще чего; но главное даже не это — не физическая боль, не телесное уродство, а то, что теперь они такие же, как те, на кого они плевали в течение всей жизни, те, кого привыкли не замечать и не считать людьми. То есть они сами понимают, что превратились в ничто.
А вот Джек, когда с ним такое сделали, не считал себя нулем. И никого другого тоже.

Вот был такой случай. В Дымной излучине есть сталелитейный завод, и там служил один тип, управляющий какой-то, из мелких, — Джек тогда уже несколько лет как освободился, а я только недавно услышал, — но неприятности от него были большие. Он стучал на членов профсоюза, когда те пытались агитировать народ. И тогда организаторов начинали провожать домой бандиты, запугивали их, так что те замолкали, а то и вовсе увольнялись с работы.
Короче, подробностей я не знаю. Но суть-то в том, что сделал Джек.
Как-то раз утром приходят рабочие на смену, встают у своих механизмов и ждут. Гудка все нет. Они ждут, ждут, а ничего не происходит. Ну, им, понятное дело, не по себе малость, мурашки уже по спине даже. А они знают, что сегодня того управляющего смена, и помалкивают, не орут, но все же решились пойти, посмотреть. Подходят к лестнице наверх, в контору, а у подножия, видят, стрела из инструментов. На полу, и показывает она наверх.
Ну, они наверх. А на площадке другая стрела. Народу собралось: целая туча, идут, значит, по стрелкам, а те приделаны к перилам и показывают все время наверх, и так они обходят все цеха кругом, собирая всех, кто был тогда на заводе, поднимаются на последний пролет и видят — в конце балюстрады болтается на стропиле тот управляющий, повешенный.
Но не мертвый, а так, без сознания. И рот у него весь в шрамах. Зашит, значит, только не нитками, а проволокой.
Ну, тут все и так сразу поняли, кто это с ним сделал да почему, но этот дурак пришел в себя, когда ему рот расшили, да и разболтал все, и описал того человека, который его отделал, тогда и вовсе никаких сомнений не осталось.
А тому типу еще повезло, что жив остался, так я думаю. И на том заводе проблем, как я слышал, долго больше не было. После того случая переменилось все. Кажется, в народе это назвали Стежком Джека-Полмолитвы. И, кстати, сразу становится понятно, за что люди так любили Джека. За что они его уважали.

Наш город — величайший в мире. Нам все время это твердят, потому что это правда. Хотя для многих из нас это как бы неправдашняя правда.
Все зависит от того, где вы живете. Если в Собачьем болоте, то от того, что здание нашего парламента превосходит все остальные здания в мире, или что в сундуках нашего города накоплена такая казна, при одной мысли о которой весь остальной мир плачет горючими завистливыми слезами, или что нью-кробюзонские ученые в состоянии обхитрить самих богов, вам ни жарко ни холодно. Вы по-прежнему живете в Собачьем болоте, или на Худой стороне, или где там еще.
Но когда Джек сбежал, наш город и для Худой стороны стал величайшим в мире.
Это было видно — я видел это своими глазами — по тому, как люди ходили по улицам, стоило Джеку что-нибудь сделать. Не знаю, как реагировали жители в центре, в районе Ворона — скорее всего, хорошо одетые граждане только презрительно фыркали или делали вид, будто знать не знают ни о каком Джеке-Полмолитвы, но в тех местах, где дома прислоняются друг к другу, ища опоры, где со стен падают куски штукатурки, а то и кирпичи, если раствор между ними уже выкрошился от старости, в тени стеклянной резервации кактов люди ходили, гордо выпрямившись. Все считали Джека своим — мужчины и женщины, люди и какты, хепри и водяные. Вирмы складывали о нем песни. Те, кто обычно плевал в лицо любому переделанному, про этого Сделанного Свободным говорили только хорошее. В тавернах Салакусских полей за Джека поднимали тосты.
Я-то, конечно, этого не делал — не потому, что мне не хотелось, просто человеку моей профессии приходится соблюдать осторожность. И потом, я ведь Джеку не посторонний, а потому мне особенно надо было беречься, чтобы не выдать себя. Но в душе я пил вместе с ними. За Джека, думал я про себя.
За то короткое время, что я работал с Джеком, я ни разу не назвал его по имени, так же как он — меня. Все дело в специфике работы, наверное, но у нас вообще не принято использовать настоящие имена. А с другой стороны, как его еще было и звать, если не Джеком? Переделка становится гибелью для многих, для него она стала вторым рождением.
Переделку вообще-то трудно осмыслить, найти в ней логику. Иногда магистры выносят вполне понятные приговоры. Например, один человек убил другого, зарезал его ножом — все понятно, отрезать ему руку, которой он это сделал, пришить на ее место нож с мотором и отправить работать в бойлерную — пусть служит там кочегаром. Урок нагляден и очевиден. Или те, кого превращают в технику — мужчины-подъемные краны, женщины-такси, мальчики-машины, — тут тоже все просто, они приносят городу пользу.
Но я не могу вам объяснить, зачем пришивать женщине павлиний хвост, или вставлять мальчишке в спину железные паучьи лапы, или приделывать кому-то слишком много глаз, или вставлять внутрь механизм, от которого нутро горит, словно топка, или заменять ноги деревянными игрушками, а руки — обезьяньими лапами, так что человек скачет потом, что твоя мартышка. В общем, переделки бывают разные — одни делают человека слабее, другие сильнее, третьи — уязвимее или наоборот, четвертые вообще можно сразу не увидеть, а есть и такие, которые невозможно понять.
Иногда можно встретить и переделанного ксения, но это редкость. Говорят, с растительной плотью кактов или физиономиями водяных сложно работать, но есть и другие причины, почему судьи приговаривают чуждые расы к наказаниям иного рода. Переделывают только людей — из жестокости, ради того, чтобы получить от них какую-то пользу, или по другим, менее прозрачным причинам.
И ни к кому на свете город не питает такой лютой ненависти, как к Сделанным Свободными, или ренегатам. А все потому, что переделанный не должен восставать против того, кто его переделал, это уже непорядок.

Честно вам скажу, иногда мне становится тошно от того, что приходится все время держать свои мысли при себе. Особенно в течение дня, когда я занят на работе. Нет, поймите меня правильно, своих коллег я люблю, особенно некоторых, они хорошие ребята, и, насколько я могу судить, многие из них, наверное, согласились бы с моим образом мыслей, вот только рисковать никому не охота. Надо знать, когда болтать, а когда лучше придержать язык за зубами.
Так что я никуда не лезу. О политике не разговариваю, что велят, то делаю, в дискуссии ни с кем не вступаю.
Но когда видишь, как видел я, как распрямились люди после первого удара Джека, — бог ты мой, это дорогого стоит. Разве можно тогда быть не за него? Люди нуждались в нем, они нуждались… в свободе, которую он им принес. В надежде.
Вот почему я ушам своим поверить не мог, когда услышал, что наша команда захватила парня, из-за которого поймали Джека. Приходилось все время следить за собой на работе, чтобы как-нибудь случайно не выдать своего возбуждения. Но внутри я прямо весь дрожал, до того мне не терпелось наложить свои лапы на эту крысу.
…Для многих людей самым ярким, самым блестящим его подвигом навсегда останется побег. Не тот, первый — тот, думается мне, вряд ли был такой уж зрелищной операцией. Хотя там, конечно, тоже есть чем восхищаться — подумать только, как он полз, весь в крови, новая переделка еще не зажила как следует, а он весь в саже, в машинном масле от кандалов, в каменной крошке, и как он потом лежал весь день в куче отбросов, чтобы собаки его не унюхали, пока не собрался с силами, чтобы бежать быстро. Нет, думаю, его первый побег наверняка был делом таким же муторным и грязным, как любое рождение. Но я сейчас не о нем, а о том побеге, который теперь известен, как Джеков Стипльчез.
По сей день люди не могут решить, было это подстроено или нет; многие говорят, он нарочно выдал милиции, что будет грабить их оружейный склад в самом центре, на вокзале на Затерянной улице, чтобы они пришли и попытались его поймать, а он показал им — и всем остальным, — что может уйти от них. Только я сомневаюсь, по-моему, такая наглость не в его вкусе. По мне, так его просто застали врасплох, но Джек на то и был Джеком, что взял и обернул ситуацию себе на пользу.
Он убегал от милиции больше часа. По крышам Нью-Кробюзона в те времена можно было проделать долгий путь. Весть о том, что происходит, разнеслась по городу за какие-то пятнадцать минут — не знаю, как это было возможно, но слух о том, что Джек бежит, мчался быстрее его самого. Так что скоро Джек только появлялся над какой-нибудь улицей, а внизу его уже встречала толпа, которая иногда даже приветствовала его одобрительными возгласами, если смела.
Нет, сам я этого не видел, а вот слышать много раз приходилось, люди до сих пор рассказывают. Его видели на крышах, он размахивал своей переделанной рукой, чтобы все знали, кто это. За ним гнались толпы милиционеров. Они то и дело поскальзывались, оступались, падали с крыш, но на их место из чердачных окон и пожарных лестниц вылезали новые: в масках, с оружием, они палили напропалую, а Джек знай себе перескакивал через печные трубы да прыгал с окна одной мансарды в другую, оставляя милицию с носом. Некоторые даже говорят, будто он все это время смеялся.
Вы только представьте — среди бела дня, при всем честном народе. Милиция в форме — их же сразу видно. Одно слово — обхохочешься. Говорят, он бежал мимо Рёбер, иные даже утверждают, будто он вскарабкался на сами кости, но в это я, конечно, не верю. Но, куда бы он ни направился на самом деле, я так и вижу, как этот знаменитый уже тогда бандит легко и уверенно бежит по крышам, а за ним, грохоча черепицей, топают милиционеры, и струйки дыма от их пистолетов тянутся над ними к небу. Чиркают по крышам пули, свистят чакри из арбалетов, мелькают сгустки темной энергии, усилия тавматургов морщат воздух. Но Джеку ничего не страшно, он впереди всех. И каждый раз, когда он оборачивался и стрелял в них из похищенного только что у них же экспериментального оружия, его выстрелы стоили жизни многим.
Тут уже налетели воздушные суда и информаторы-вирмы — небо над городом так и кишело ими. И все зря: час прогоняв всех по крышам, Джек-Полмолитвы исчез, как не бывало. Чертовски великолепно.

Тот тип, который выдал Джека, был никем. Многим интересно, кто же был тот человек, которому удалось свалить самого известного бандита в истории Нью-Кробюзона? А никто. В полном смысле этого слова.
Просто удача в тот день была на его стороне. А Джеку-Полмолитвы именно ее и не хватило. Его не перехитрили, он не облажался, не зарвался, ничего подобного. Просто ему не хватило везения. Какое-то мелкое, вонючее ссыкло, знакомое с кем-то, кто знал кого-то, у кого в дружках ходил кто-то из информаторов Джека, короче, сопливый кусок дерьма шушукался с кем-то в баре, передавал кому-то какой-то пакет, уж не знаю, что там еще, и вдруг дотумкал — и не потому, что был такой умный, а по чистой случайности, — где Джек прячется. Нет, я, правда, не знаю, как все было. Но его я видел и точно вам скажу: он — ничтожество.
Зачем ему понадобилось выдавать Джека-Полмолитвы, я тоже не знаю. Сначала я думал, что он, наверное, надеялся на награду. А оказалось, что, если бы его самого не притянули к ответу, он бы не проболтался. Его взяли за его собственные грешки — мелкие, гадкие, жалкие пакостишки, — и он почему-то решил, что, если он сдаст им Джека, то государство позаботится о нем, простит его и позволит ему дальше жить в безопасности. Дурак-человек.
Он думал, что правительство не отдаст его в наши руки.

Конечно, Джек далеко не всегда совершал такие зрелищные преступления. Но именно его не столь знаменитые, зато куда более жесткие выходки настроили против него власть.
Хотя, конечно, ею масштабное воровство, да еще со всей этой рисовкой, им тоже не нравилось. Но не оно превратило Джека в тот шип у них в заднице, который надо было вытащить любой ценой.
Никто до сих пор не знает, от кого и какими путями получал свою информацию Джек, но ясно одно — у него самого был настоящий нюх на милицию, как у ищейки. Ментов ничто не могло спасти. Информаторы-рядовые, информаторы-начальники, плетельщики интриг, провокаторы, шпики и офицеры — Джек чуял их за версту, никакие прикрытия им не помогали, хотя соседи могли годами считать, что рядом с ними живет бывший служащий на пенсии, или художник, или бродяга, или продавец духов, или просто чудак-одиночка.
Их находили в кучах старья, как все остальные трупы. Но где-нибудь поблизости всегда оказывались документы, подброшенные специально для журналистов или местных жителей, из которых неопровержимо следовало, что убитый был на службе у милиции. А еще их выдавали жуткие, рваные раны на обеих сторонах горла — как будто кто-то огромными зазубренными ножницами сдавил им шею, чтобы отрезать голову, но потом передумал и отпустил. Это была личная подпись Джека-Переделанного, и оставлял он ее тем, что пожаловал ему город.
Вот это и было плохо. Властям не нравилось, что Джек решил, будто он может безнаказанно поднимать руку на служащих правительства. Это я знаю точно. Вот когда им стало очевидно, что поймать Джека — их первейшая задача. Но все их усилия, все деньги, которые они готовы были потратить на подкуп, вся магия, которую они применили, — все эти канализаторы и сканеры, эмпатические машины, трудившиеся в полную силу днями напролет, — все это ни к чему не привело, а поймали они его только благодаря везению и одной мелкой какашке, которой вздумалось обернуть свои знания себе на пользу.

Я расстарался и подстроил все так, чтобы первым войти к этому предателю в камеру, когда мы его взяли. А еще я постарался остаться с ним наедине. Это, конечно, нарушение, но что было — то было, на том стою.
Я ведь уже не первый год на этой секретной политической службе. И в ней есть свои условности, которые необходимо соблюдать. Одна из них вот какая — дело всегда должно оставаться делом, и никаких личных счетов. То есть когда я применяю те меры воздействия, которые применить необходимо, когда я делаю то, что нужно сделать, то это всего лишь работа, пусть иногда и неприятная, — не больше, но и не меньше. Ведь когда искореняешь общественное зло — а именно этим мы и занимаемся, не сомневайтесь, — приходится иногда прибегать к довольно жестоким методам, но нельзя получать от них удовольствие, иначе превращаешься в садиста. Нужно просто делать свою работу.
По большей части, так дело и обстоит.
Но не в тот раз.
В тот раз этот ублюдок был мой.
Комната была, разумеется, без окон. Он сидел на стуле, привязанный. Руки к подлокотникам, ноги — к ножкам. Он так трясся, что я слышал, как дрожит под ним стул, хотя тот и был привинчен к полу. Железный обруч сдавливал ему рот, так что он не мог кричать, а только скулил.
Я вошел. В руках у меня были инструменты. Уж я постарался, чтобы он разглядел их во всех подробностях: щипцы, паяльники, пилы. В общем, я его еще и пальцем не тронул, а он затрясся еще сильнее. Из глаз полились слезы, да такие частые. Я ждал.
— Тссс, — прошипел я ему, устав дожидаться, когда он устанет от своего шума. — Тссс. Я тебе кое-что скажу.
И покачал головой: нет, мол, сначала ты умолкни. Я чувствовал в себе жестокость. Тише, снова сказал я ему, тише. А когда он замолчал, я продолжил.
— Я очень старался, чтобы именно мне дали возможность проявить о тебе заботу, — сказал я. — Через пару минут сюда войдет мой босс, уж он-то знает, что делать. Но сначала я хотел, чтобы ты узнал, как я старался получить эту работу, потому что… в общем, я думаю, ты его не забыл, моего дружка.
Когда я назвал имя Джека, предатель снова заскулил от страха, да так, что мне пришлось переждать еще пару минут, прежде чем я смог добавить:
— Так что это тебе… за Джека.
Тут как раз вошел начальник моей смены и с ним еще двое парней, мы все переглянулись и начали. Да, неприятное было дельце. Но я им наслаждался, и, хотя гордиться тут нечем, я все же повторю — я получил удовольствие. Но только раз, всего один раз. Ведь это же был тот ублюдок, который продал Джека.

Конечно, я всегда знал, что долго это не продлится, — я о царстве Джека, потому что это именно оно и было — царство. Я не мог этого не знать, и от этого мне всегда было грустно. Но чему быть — того не миновать.
Когда я услышал, что его все-таки поймали, то с головой ушел в работу, подавлял в себе все чувства, чтобы ничем не выдать своей печали. Как я уже говорил, я всего лишь маленький винтик большой машины, а не самостоятельный игрок, и это всегда меня устраивало, к главным ролям в нашем опасном деле я никогда и не стремился. Лучше уж я буду делать то, что мне скажут. И все же, знаете что? Я всегда очень гордился своей причастностью к большому делу. Слышал об очередных его подвигах и всегда думал — я тоже приложил к этому руку. За спиной любого так называемого одиночки всегда стоит целая сеть, и ощутить себя однажды ее маленькой ячейкой… это дорогого стоит. Эта гордость останется со мной навсегда, я буду носить ее, как знак отличия.
Но я всегда знал, что рано или поздно это кончится, а потому готовился к этому заранее. И не пошел туда, на площадь Биль-Сантум, когда его растянули там, чтобы переделать снова, убрав предыдущую переделку, — ведь я знал, что, когда старую рану вскроют, он не доживет до конца операции. Интересно, были ли в той толпе те, кого он знал лично? Я слышал, что на площади все пошло не так, как рассчитывал мэр и его окружение, — никто из собравшихся не выкрикивал оскорблений осужденному, не швырял в него грязью. Люди любили Джека. Так зачем и мне было идти туда, чтобы увидеть его униженным? Я-то знаю, каким я хочу его запомнить.

В общем, тот предатель, тот болтун был у меня в руках, и уж я постарался, чтобы он это чувствовал. Есть ведь специальные техники — ну, например, в нашем деле надо знать, как унять боль, — и я ими владею, но в тот раз я их не использовал.
Когда я закончил, ублюдок прямо омылся кровью. Сколько он еще ни проживи, прежним он уже никогда не будет. «За Джека», — думал тогда я. Попробуй теперь, потрепись у меня. Язык-то уже не тот, моя работа.
Занимаясь им, чувствуя, как погружаются в него мои пальцы, я вспоминал тот день, когда я встретил Джека-Полмолитвы.

Народу всегда нужно что-нибудь, чтобы забыться, дело известное. Что-нибудь такое, чтобы почувствовать себя свободными. Это полезно для нас, даже необходимо. Это нужно городу. Но рано или поздно приходит время, когда все должно кончиться.
Джек далеко пошел. И по его стопам будут идти еще многие, я знаю.
…Я понимал, что это было необходимо. Он действительно слишком далеко зашел. И все же я не могу говорить об этом с товарищами по работе, потому что они, на мой взгляд, еще недостаточно глубоко все продумали. Вечно болтают о том, какой, мол, ублюдок этот Джек-Полмолитвы, и что он свое заработал, и все в таком духе. Вряд ли они понимают, что городу нужны такие люди, как Джек, что они для всех нас благо.
Народу нужны свои герои, и, видят боги, я далек от того, чтобы осуждать его за это. Ничего удивительного тут нет. Он — я имею в виду народ — понятия не имеет о том, насколько трудно управлять таким городом-государством, как Нью-Кробюзон, и почему зачастую делается именно то, что делается. Иногда решения принимаются жестокие. И если Джек или такой, как Джек, может как-то ободрить народ в его нелегкой доле, то я только за. Только пусть он не отбивается от рук, — но это, увы, происходит постоянно. Вот почему Джека пришлось остановить. Но ничего, ему на смену придет другой, он будет устраивать шоу покруче прежних, и воровать больше, и сорить деньгами красивее. Народу это нужно.
Так что я признателен Джеку и всей его породе. Если бы не они — а этого как раз и не понимают мои товарищи по работе, — так вот, если бы не они, если бы обозленному народу из Собачьего болота, из Паутинного дерева, из других мест не было за кого поболеть и чьим подвигам порадоваться, одни боги знают, что бы было. Ничего хорошего, это уж точно.
Так что слава Джеку-Полмолитвы. Как зритель, который наслаждался всеми его шоу, и как верный слуга города, я мысленно поднимаю за него бокал после смерти, так же как поднимал при его жизни. И я все же отомстил за него немножко, хотя изменить ничего было уже нельзя.
Это была простая переделка. Мы отняли у предателя ноги и заменили их механизмами. Но я добавил кое-что от себя. Взял жалящий хоботок у какой-то рыбы, подправил чуток и вставил ему вместо языка. Будет жалить его до конца дней. Убить не убьет, но и покоя тоже не даст. Мой подарок Джеку.
Вот чем я занимался сегодня на работе.

Когда я повстречал Джека впервые, он еще не был Джеком. Мой босс, он большой мастер. Био-маг. Это он делал плоть той клешни, которая потом так здорово работала. Это он отсек Джеку правую руку.
Зато я держал клешню. Здоровенную, вроде крабьей, с хитиновыми зубчиками длиной в мой локоть. Я держал ее, пока босс соединял живую человеческую плоть с магической и спаивал ткани. Это он переделал Джека, но я тоже был частью процесса, и всегда буду гордиться этим.

Покончив на сегодня с работой, я шел домой по улицам города, служить которому имею честь, и думал об именах. Я знаю, что многие жители не понимают, почему то или иное идет городу на пользу, но, если имя Джека-Полмолитвы приносит им радость, я их за это не сужу.
Джек, человек, которого я сделал. Так его зовут теперь, и неважно, под каким именем его знали раньше.
Как я уже упоминал, за то недолгое время, что мы были с ним знакомы, — до того, как я его переделал, и сразу после, — я никогда не называл Джека по имени. Нам это запрещено, одно из правил работы. Каждый раз, когда мне надо было обратиться к Джеку, я говорил ему «заключенный», а он отвечал мне «сэр».

По дороге на фронт
Художник Лиам Шарп
© Перевод Н. Екимова

Амальгама
© Перевод А. Георгиев

1

Свет слепил. Казалось, он разглаживал стены Лондона и давил недюжинным весом на асфальт. Он подавлял: он высвечивал краски глубин.
На бетонном парапете южного берега лежал человек; он прикрыл правой рукой лицо и смотрел сквозь пальцы на белесое небо. Наблюдал за перемещением облаков. Он лежал здесь уже несколько часов, неподвижно лежал на парапете. Дождь шел часами, всю ночь. Город до сих пор был мокрым. Человек лежал в луже дождевой воды. Его одежда пропиталась водой насквозь.
Он прислушивался, но ничего интересного не слышал.
Через некоторое время он повернул голову, все еще прикрывая глаза рукой, и посмотрел на тротуар справа от себя. На лужи. Он смотрел на них пристально, чуть настороженно, как если бы это были какие-то звери.
Наконец он сел и свесил ноги с бортика. Теперь река была у него за спиной. Он наклонился вперед, опустил голову над грязной водой и стал всматриваться в легкую зыбь.
Лужа была прямо перед его глазами, и она была пуста, о чем он знал заранее.
Он всмотрелся пристальнее и стал различать смутные очертания. Пелена, призраки красок и форм двигались по тонкой пленке воды, неописуемые, но не беспорядочные, подчиненные некоему прихотливому капризу.
Человек встал и пошел прочь. За его спиной лучи солнца упали на поверхность Темзы. Они не рассыпались на поверхности реки, не отразились маленькими точками света. Они произвели иной эффект.

Человек шел среди хитросплетения улиц и дорожек не таясь. Он шагал быстро, но в его походке не было испуга. На плече у него висело ружье. Быстрым движением он прижал ружье к груди, словно оно служило для успокоения, а не для самообороны.
Он пересек реку, остановился под сводами Гросвенор-бридж и стал карабкаться вверх по балкам. Мощные лучи солнца освещали те места, где должны были сгущаться тени. Мужчина пробирался вверх, используя пробоины в конструкции, оставленные последними событиями.
Он добрался до воронки на железнодорожных путях. Взрыв разбросал обломки кирпичей и шпал концентрическими кругами, а рельсы расплавились, превратившись в застывшие пятна металла. Они окружали человека со всех сторон. Он проковылял между ними мимо места взрыва бомбы и вышел туда, где железнодорожная колея вновь приобретала нормальный облик.
Несколько месяцев назад — возможно, именно в момент катастрофы — здесь остановился поезд. И остался. Он выглядел неповрежденным, даже окна были целы. Дверь кабины машиниста была распахнута.
Человек ухватился за ручку, но не заглянул внутрь и не стал ощупывать ящик с инструментами. Он забрался, воспользовавшись дверью как ступенькой, на плоскую крышу локомотива. Там он выпрямился, взялся за ружье и осмотрелся.

Его звали Шолл. Он бодрствовал уже три часа, но никого пока не видел. С крыши поезда город казался безлюдным.
К югу находилась глыба, некогда бывшая электростанцией Бэттерси. Если бы не руины, линия горизонта была бы очень красивой: непреходящее удивление. За промышленным парком, расположенным за руинами электростанции (там строения пострадали гораздо меньше), Шолл видел ряд домов, выглядевших почти так же, как перед войной. Расположенный на северном берегу госпиталь «Листер» казался неповрежденным, и крыши Пимлико также были целы. Только на улицах горели костры, и столбы ядовитого дыма поднимались над северной частью Лондона.
Река была засорена обломками. Помимо разрушенных барж, которые находились здесь от века, можно было увидеть фрагменты полицейских судов, палубы и бочонки с военных кораблей. Опрокинутые основания судов напоминали ржавые острова, и неспешное течение Темзы преодолевало эти препятствия.
Солнечный свет не желал отражаться в речной поверхности, и вода матово блестела, словно чернильная лужа, разлитая на окраине Лондона. Там, где опоры моста соприкасались с водой, они исчезали на грани света и тени.
Когда-то, в городе, напоминавшем пустыню, Шолл осматривался бы с ощущением страха и оставленности. Но он устал от этих чувств, равно как и от непреодолимого желания, следовавшего за ними. Он направился по крыше поезда к северу. Ему предстояло пройти по путям вдоль городских стен Лондона и попасть на вокзал Виктория.
С расстояния в несколько миль, со стороны южного Кенсингтона, донеслись резкие, высокие звуки. Шолл схватился за ружье. На дальних улицах показалась стая — многие тысячи неясных фигур. Это были не птицы. Они двигались без птичьего изящества, спазматически, меняя скорость и направление резче, чем это делали бы птицы. Издавая трели и переговариваясь, они неровным курсом двигались к югу.
Шолл наблюдал за ними. Это животные, пожиратели падали. Их прозвали голубками, подумал Шолл с тяжелой иронией. Они способны покалечить человека, убить, но на Шолла, как он и ожидал, не обратили внимания. Стая пролетела над его головой, неся с собой ощущение тревоги. Непонятные существа.
Голубок — это пара человеческих рук с соединенными большими пальцами. Скрюченные ладони и пальцы махали, создавая какое-то нелепое движение. Шолл уже не смотрел на них. Он склонился над оградой и смотрел на лежащую под ним, под голубками поверхность Темзы, на воду, в которой ничего не отражалось.

Разумеется, город не опустел, и к полудню стали слышны звуки жизни и эпизодических столкновений.
Шолл стоял среди того, что осталось от Виктория-стрит, возле выведенного из строя автобуса, в котором он жил. Это был сравнительно новый двухэтажный автобус с зарешеченными окнами, защищенными к тому же беспорядочно расположенными полосами металла. Автобус был неумело обит листами железа. Номер автобуса — 98 — еще можно было разглядеть. На его боках сохранились клочки рекламной афиши. Внутри были запасы продуктов и топливо — его книги, то есть все основы для выживания.
Из Бромптона доносились одиночные выстрелы. Шолл как-то слышал, что к западу от Слоун-сквер собралась группа десантников, и эти звуки, по-видимому, подтверждали полученную им информацию. Он понятия не имел, за что они дерутся, равно как и сколько времени будут продолжаться столкновения.
Прошло несколько недель с тех пор, когда он услышал залпы введенной в город тяжелой артиллерии. Сопротивление трещало по швам. Сейчас Шолл был почти уверен в том, что услышанная им стрельба ведется с той стороны, на которой находился и он. В первые недели войны враги пользовались оружием, идентичным тому, что было в распоряжении обороняющейся армии. Несомненно (с горечью думал Шолл), эта война хорошо подготовлена, подготовлена блестяще, за исключением двух нюансов.
Имаго появились в самом сердце города из ниоткуда. Лондонцы, как некогда троянцы, проснулись и обнаружили, что город наводнен захватчиками. На улицы вышли войска. Боевые корабли обстреляли город изнутри и сровняли с землей Вестминстер и большую часть набережной.
Вторым фактором, сыгравшим в пользу имаго, была их склонность изменять своим привычкам. Они начали боевые действия с совершенно привычным оружием, но вскоре поняли — или вспомнили, — что этим их возможности не ограничиваются, что в их распоряжении есть и другие методы ведения войны. И их полководец научил имаго, как эти методы применять.
Стоя на улице к северу от вокзала Виктория, среди искореженных и почти разрушенных домов, Шолл уже видел людей. Он видел их в витринах оставленных магазинов, видел в дальних концах аллей.
Последние лондонцы. Миллионов уже нет. Кто-то погиб, кто-то пропал без вести, кто-то бежал. Некоторые из тех, кто остался, теперь опасны, как напуганные звери. Несколько раз Шолл едва не стал жертвой нападений — ведь по мере того, как проходили дни, все больше банд рыскало по городу и занималось грабежами. Нападали на таких же, как они, людей, прибегали к жалким попыткам насилия. Но эти мимолетные фигуры — не грабители. Шолл криком приветствовал человека, который ковырялся в банках с продуктами среди стеклянных и каменных развалин магазина «Европа». Человек преувеличенно опасливо махнул рукой в сторону Шолла, призывая к молчанию. Лица его не было видно. Шолл тряхнул головой.
Он стоял посреди улицы, где не должен был бы чувствовать себя в безопасности. Но это не бравада, а результат расчета. Враг будет продолжать боевые действия на окраинах, где еще держатся последние защитники, однако он едва ли заинтересован в преследовании последних испуганных обитателей Лондона. А Шолл мог сойти за одного из них. Кроме того, у него имелась и другая причина не бояться имаго, хотя сам он в эту причину не до конца верил.
Глядя на съежившегося, как напуганный зверек, шныряющего от одной кучи мусора к другой человека, который всячески стремился не попасть в лучи света, Шолл принял решение.
Он двинулся вперед. Раздраженно поправил лямки тяжелого рюкзака, набитого книгами, консервными банками и прочим скарбом, который захватил из автобуса. К востоку по Виктория-стрит, мимо тех домов, которые еще стояли, обуглившихся автомобилей и хаоса войны, мимо непонятных монументов, которые захватчики все это время сооружали и забывали о них. Вверх, к Букингем-гейт, прямо, насколько это возможно, на север.

Наверное, в Лондоне еще оставались тысячи людей, но страх превратил большинство из них в загнанных зверьков, которые выбирались наружу по ночам и передвигались тихими перебежками. Шолл очень мало думал о них и не заботился. Были здесь и некоторые другие, больше похожие на него самого. Очень редко они встречались ему. Мужчины и женщины, спокойные посреди последствий войны; они бесстрашно стояли на крышах или шли, как будто всякие тревоги ниже их достоинства, вдоль парков, рек и темных витрин магазинов. Шолл не раз видел, как они погибали, и потому знал, что не каждый, кто сохранял невозмутимость, подобно ему, гарантирован от нападений врага.
И еще были солдаты. Командование рассыпалось почти немедленно после начала боевых действий, но некоторые части сохранились и продолжали сопротивление. В последние дни они могли быть не менее опасны, чем оккупанты. Кое-где они объединяли силы, кое-где дрались между собой. Между ними шли перестрелки за обладание наполовину разграбленным Сейнсбери или бензозаправкой Эссо. В любую минуту мог внезапно показаться их пыльный джип, ощетинившийся ружейными стволами, и солдаты, одетые в измятые комбинезоны цвета хаки, приступили бы к зачистке района, который они считали нужным «охранять».
Они целились в каждого, кто попадал в поле зрения, и приказывали ему присесть. Шолл предполагал, что их намерения оставались благородными или, во всяком случае, не недобрыми: они с безрассудным упрямством старались защитить Лондон. Они поливали пулями стаи прожорливых голубков, покрывая тротуары маленькими рукоптицами, а иногда даже спасали предполагаемую жертву. Бывало, что солдатам удавалось одолеть и более мощного врага. В первые недели боев они вывели из строя некоторые летательные аппараты. Несколько раз, по-видимому (наверняка утверждать сложно), им удалось убить кое-кого из предводителей имаго. Но логика поражения — а они были разгромлены — дробила их силы.
Солдаты заставляли себя жить в будущем, в том, что наступит после их победы. Каждую секунду они переживали как воспоминание, как нечто предварительное. Лондонцы же — люди-крысы, превратившиеся в паразитов, — напротив, жили исключительно в настоящем, которое внушало им страх. Шолл же не знал, в каком мгновении истории живет он сам — он и немногие ему подобные. Он чувствовал себя выпавшим из времени.
В некоторых частях Лондона солдаты, по-видимому, испытывали давление сил, толкавших их к вождизму, и относились к этому давлению с неуместным благодушием. Они выглядывали из своих укрепленных складских помещений или подвалов и весело приветствовали напуганных и изголодавшихся горожан, приглашая внутрь. Несколько ранее, хотя и не очень еще давно, Шолл провел какое-то время с армейским подразделением, разбившим свой лагерь на Рассел-сквер, в помещении, некогда служившем общежитием для иностранных студентов. Солдаты превратили его в казарму, расклеили на досках объявлений, поверх рекламных объявлений о лыжных турах и уроках итальянского языка, списки личного состава и расписания дежурств. Они высовывались с верхних этажей, приветствовали немногочисленных перепуганных местных жителей криками, а женщин — восхищенным свистом.
Они упорно старались связаться с каким-то центральным командованием, с каким-то бункером или комитетом; но высшее начальство отсутствовало или хранило молчание. С солдатами находились четверо штатских (Шолл в их числе), над которыми те беззлобно посмеивались и которых пытались тренировать. Старший офицер, молодой человек из Ливерпуля, большую часть времени лишь улыбался своим подчиненным; но Шолл, имевший привычку бродить далеко за полночь, слышал, как он стенал в эфир, пытаясь вступить в контакт с Ливерпулем. Он сказал Шоллу, когда тот покидал казарму: «Черт меня возьми, приятель, если я что-нибудь знаю», — как будто Шолл задал ему вопрос.
Некоторые части расквартировались в роскошных домах Кенсингтона, казалось, господствовавших над окрестностями. Они никак не были связаны с прохладными садами, находившимися в частном владении, или с белыми фасадами высоких зданий улицы. Даже там, где война тронула сооружения, где дома пострадали от пожаров, где стены были исцарапаны пулями или где вражеские удары превратили строительный материал в нечто иное, районы казались спокойными, а настроение солдат можно было назвать скорее неуверенным, нежели агрессивным.
В Бермондси, в Саутуарк-парке расположились остатки какой-то боевой части. Это произвело впечатление на Шолла. Захватчики, голубки и другие хищники, вторгшиеся вместе с ними в Лондон, сосредоточили свои удары на улицах и задворках. Они, как успел заметить Шолл, избегали парковых зон. Однако, несмотря на это, а также на очевидное вроде бы преимущество, солдаты Лондона по большей части игнорировали зеленые районы города. Шолл думал, не находятся ли они в плену своей подготовки к «городскому театру военных действий»; возможно, они были бы не в состоянии выполнять задачу, не будь у них возможности отступления на боковые улицы и под прикрытие заброшенных зданий.
Шолл приблизился к лагерю в Бермондси в надежде обнаружить там нечто отличное от пронизанной нервозностью ежедневной рутины. Так и произошло, но это уже не принесло ему пользы. Когда он подходил, пулеметы начали кромсать кусты рядом с ним. Он лежал там, где сразу залег, наполовину спрятавшись за деревом, но сознавая при этом, что ствол не защитит его от очередного нападения.
— Убирайся! — раздался голос из громкоговорителя. На искореженном танке над развороченной снарядами землей, окружавшей лагерь, стояла фигура в камуфляжной форме. — Убирайся из нашего лагеря, ублюдок!
Шолл ретировался. Он понимал, что земляные воронки, среди которых разместились солдаты, не являются свидетельствами выигранной большой кровью битвы. Это — рубеж, которого смогли достигнуть перепуганные лондонцы в своих попытках присоединиться к охваченным паникой и паранойей войскам и где они были разбиты.

Месяц ушел у Шолла на поиски нужных людей. Днем он перемещался по городу в автобусе, когда тот был еще на ходу, а потом пешком, не обращая внимания на опасности. Иногда до него доносились звуки столкновений между лондонцами и врагами или бандами людей; иногда стычки проходили близко, но, как правило, в одном или двух кварталах, где-то за углом, вне зоны видимости.
Шолл всегда имел при себе подробную карту Лондона и вносил в нее исправления по мере того, как узнавал об изменениях в облике города. Он обозначал на ней районы, доступа в которые не было: укрепления, созданные имаго; места расположения банд; места сосредоточения диких сообществ, где даже пришельцев, представляющих человеческую расу, обвиняли в вампиризме и обезглавливали или сжигали. В отношении других частей города Шолл делал заметки. Перечисляя обнаруженное им, он пытался проследить, предусмотреть, где могли появиться те или иные объекты. Он не вел поиск наобум; у него имелся план.
Если здание было уничтожено или разрушено, он перечеркивал его черным цветом, а там, где появлялся новый объект, ставил пронумерованные красные кресты. Мелким почерком он дополнял список условных обозначений на внутренней стороне обложки, перечисляя то, что ему довелось увидеть.
То, что некогда было Брикстонской тюрьмой, он пометил так:
«№ 7. Джебб-авеню. Наполнено чем-то вроде птичьего дерьма. Дымоходы торчат, как зубцы. Внутри наблюдается движение».
На размокших клочках белой бумаги Шолл обозначал места лагерей лондонских солдат и отмечал их численность.
С верхней палубы своего автобуса или с крыш близлежащих зданий он наблюдал за солдатами в бинокль. И также делал заметки.
«№ 4: Ок. 30 человек, один танк, одно большое орудие. Мораль против зла».
Четыре раза Шоллу довелось наблюдать — с максимально возможного расстояния — за тем, как солдаты сражаются. В одном случае им противостояла другая группа людей, и тогда перестрелка закончилась большим количеством трупов и бессвязными проклятиями. Вид этих отчаявшихся мужчин и женщин, сражавшихся рассыпающимся оружием и превращавших друг друга в бессмысленные горы мяса, потряс Шолла, лишил его самообладания и заставил содрогнуться.
Еще три стычки были результатами необъяснимых налетов со стороны врагов. Один раз людям удалось отступить. Дважды люди были уничтожены. Но в этих случаях, хотя бойня была не менее кровавой и шумной, Шолл наблюдал за ней безучастно. Даже тогда, когда захватчики двигались, мерцали и очищали себя от крови в непосредственной близости от него, не обращая на него внимания, так близко, что он чувствовал их.
На все это у Шолла ушел месяц. Днем он следил за отдыхавшими солдатами из-за кирпичных руин лондонских домов, иногда даже спасал людей, мужчин и женщин, наполовину съеденных голубками, искалеченных равнодушными завоевателями. А по вечерам запирался в своем автобусе и читал при свете фонарика книги, которые сумел раздобыть.
(Библиотека его была собрана беспорядочно. Шолл с удивлением обнаружил, что у него вновь проснулся вкус к художественной литературе. Но по большей части он читал и жадно перечитывал книги по физике, стараясь уяснить для себя, что произошло с освещением, а также книжки для мальчиков «SAS: руководство по выживанию» и «Последняя битва». У него имелась подборка журналов «Солдат удачи», на которые он смотрел с презрением, даже когда читал их. Наука давалась Шоллу с трудом, но он занимался упорно и с удивлением начал чувствовать, что понимает. Он поглощал физику и науку выживания невозмутимо, как лекарство.)
Месяц Шолл скитался по безопасным улицам города, которых становилось все меньше, скрываясь от имаго и банд, наблюдая за солдатами, прежде чем обнаружил признаки самосознания, которые искал целенаправленно, хотя и без уверенности. Это была группа, достаточно близкая к врагу.
…Как и солдаты Бермондси, это подразделение расположилось в парковой зоне. Однако в чащах Хэмпстед-хит они были в большей безопасности. Шолл поднялся по тропкам на Парламентский холм, оставив Лондон позади. Очень скоро из низкорослого кустарника выросли трое часовых и задержали Шолла.
Напуганные молодые люди обругали его, порылись в его рюкзаке, а когда решили (Шолл понятия не имел, на основании каких научных заключений), что он не вампир, один из часовых удалился и вернулся вместе с командиром. Шолл несколько раз наблюдал за этим подразделением с крыш Госпел-оук и потому узнал командира — по его седине и осанке.
Они встретились в подлеске, невдалеке от тропы, не в укромном месте, но и не в открытом для сторонних взглядов. Двое солдат держали руки Шолла без видимого смысла. Офицер встал напротив Шолла, и за его левым плечом открывалась панорама Лондона — до бывшей Почтовой башни, бывшей телевизионной башни, которые теперь также стали чем-то другим: изломанными маяками, отметившими смертоносные участки лондонского центра. В этот поздний вечерний час систематически раздавались звуки боев, выстрелов и мелких взрывов. В городе тускло мерцали огни. Стаи голубков оккупировали разрушенные бомбами и испорченные имаго крыши.
Офицер коротко кивнул Шоллу.
— Ты пришел, чтобы присоединиться к нам?
— Я пришел, чтобы спросить, — возразил Шолл, — не хотите ли вы присоединиться ко мне.

2

Позвольте мне начать снова.
Это было унижением и наказанием.
(Я разучился пользоваться собственным голосом. Обычная беда тех, кто действует под прикрытием, шпионов: мы теряем представление о том, где заканчиваемся мы и начинается наша роль. Я хотел бы использовать наш природный голос, но, в интересах простоты и быстроты, прибегну к тому, к которому так давно привык.)
(Хотя на самом деле, конечно, голос моего народа, обрести который мне сейчас так трудно, — этот голос, не более наш, вот этот. Это наш тюремный жаргон,  наш сленг, и когда мы использовали его — по необходимости, да, — то забывали свой собственный язык гор.)
Это было унижением и наказанием. Не хочу преуменьшать это обстоятельство. Столетиями нам рассказывали бесчисленные истории нашего пленения. Но правда и то, что наши оковы уже давно ослаблены.
Мы попали в ловушку, и все, чего мы хотели, за что сражались, было для нас потеряно, но на протяжении тысяч лет мы имели право управлять своей темницей — по большей части. Мы изгнаны; но есть и худшее. Мы могли что-то создавать, могли делать своим место нашего уединения и становиться такими, какими хотели быть.
Только не вблизи озер, где мы видели наших братьев и сестер, вовлеченных во взаимодействие с вами. И куда нас время от времени призывали. Вода — вот что было нашей величайшей деградацией и тягчайшим наказанием.
Когда вы пили из своих необработанных сосудов, все было еще не так плохо. Малая часть нас моментально вливалась в ваши ничем не примечательные рты, но снаружи мы были свободны и могли выразить вам свою ненависть. Но когда вы склонялись над озерами, входили в них, мы оказывались привязаны к вам, вынужденные мимикрировать и тупо глядеть на вас вверх. Мы знали, когда вы приближались к воде. Мы были тогда подчинены вам, мы, безмолвные и бессильные изображения, вырывались из нашего мира в ваш.
И даже тогда мы могли этому противостоять.
Когда вода двигалась, мы освобождались немного и могли деформироваться в нашей ненависти. Войдите в воду,  в ярости думали мы, в то время как наши новые лица утоляли вашу идиотскую жажду, войдите же в воду,  а когда вы входили и колебали ее поверхность, мы наполовину освобождались. По-прежнему спутанные нитями, которые мы не могли разорвать, мы все же рассыпались, как рассыпалась брызгами поверхность озера. Мы могли восстать против ваших форм.
После того, как мы проиграли войну, только вода была источником наших пыток.
А потом вы научились обрабатывать обсидиан и заключили нас в его черный блеск. Его твердость сделала нас холодными и зафиксировала нас в ваших подобиях без малейшей ряби, означавшей свободу. И все-таки вы могли удержать одновременно лишь малую часть нас, заставить окостенеть только наши лица. Кроме того, хотя очертания наши были скованы, темный камень оставлял нам некую более трудноуловимую свободу, что могло беспокоить вас. Хотя обсидиан фиксировал нас в несвободе, когда вы глядели на него, но видели не себя, а нас, смотрящих на вас с отвращением. Обсидиан раскрывал нас в качестве теней.
Вы использовали карбункул, фенгит, изумруды, свинец, медь, олово, бронзу, и серебро, и золото, и стекло.
На протяжении тысячелетий вы пленяли нас неидеально. Всякая ваша тюрьма оставляла нам небольшую свободу. Мы светились из глубины сумеречного черного камня. Захваченные в бронзе, мы получали наслаждение от блеска, который вы придавали нам, поскольку он маскировал нас. Мы радовались ржавчине и с удовольствием искажали свои формы под попорченной поверхностью. Ярь-медянка и пятна, царапины и выбоины давали нам свободу, и мы могли играть, несмотря на то что были стеснены.
Хуже всего было серебро. Драгоценности мы могли перенести. Наши множества, которые вы создавали в гранях своих самоцветов, странные удлиненные фигуры, в которые мы превращались в ваших перстнях, были настолько чужды вам, вы настолько не замечали нас, что у нас оставалось пространство, чтобы играть. Вы поймали нас в серебре и зеркалах.
Немногие из нас смирились с позором, испытанным в обитых серебром залах высоких дворцов. Specula totis paria corporibus:  зеркала равны целому телу. Мы стали пленниками самодовольства богатых римлян.
Вам не узнать, как это было больно. 
Мы — не то же, что наши тела, и никогда не были ими; для нас плоть есть (или была) единственная возможная для нас форма. Мы можем исчезнуть или исказить себя в волокнах стекла, мы можем облечься в иные формы бытия, мы можем делать что угодно — до тех пор, пока вы не посмотрите на себя. Это боль, которую вы не можете себе представить, в самом буквальном смысле, в самом точном своем значении. Вам не дано знать, каково чувствовать себя сжатыми мощной и безжалостной подавляющей рукой в окровавленные мышцы. Муки наших сдавленных мыслей, впечатанных в ваши черепа, боль жестких сухожилий, стягивающих наши члены. Терзания. Вживленные в вашу вульгарную плоть.
Мы проклинали рабов, которые таскали ваши зеркала в те давние дни, кляли их и завидовали их свободе. В нас тлела ненависть. Мы смотрели вашими глазами, теми, что вы заставили нас обрести. Мы наблюдали за вами, когда вы смотрели на себя. А потом стали появляться все новые большие зеркала, и вы ввергали нас в новые унижения — по мере того как отполированное серебро мало-помалу распространялось, всякий взгляд в него перестал быть событием, и вы уже могли войти в ваши комнаты, зарычать на нас с неожиданной для вас самих яростью, посмотреть на нас и отвернуться.  И мы были вынуждены отворачиваться, смотреть не на вас, в ничто, так что мы не могли даже ненавидеть вас в лицо.
Порой вы засыпали возле своих зеркал и держали нас возле себя, в нашей боли, в муках, связанными долгими часами с вашей неподвижностью, и даже эти неполноценные глаза оставались закрытыми.

Мы не боялись стекла. С чего бы нам бояться этих грязных, покрытых водорослями поверхностей, представлявших собой лишь крошечные узилища? Отмеченные пузырями и пятнами, искривленные и покрытые бляхами свинца и олова с палец в диаметре, стекла не страшили нас.
В наших бессмысленных, случайных имитациях мы видели то, что делали вы. Вы чистили стекла поташом и жженым папоротником, известняком и марганцем. Мы не обращали особого внимания. Это лишь загоняло нас в более четко очерченные вогнутые укрытия. Мы не обращали внимания.
Позднее, оглянувшись назад, мы поняли, как мы были беспечны. Нам не следовало удивляться тому, откуда происходили наши несчастья.
Венеция была нашим кошмаром. Там, где не было отражений, мы могли делать наш мир таким, каким мы хотели его видеть. Но там, где зеркала из металла и стекла отражали ваши постройки, у нас уже не было выбора, нам оставалось только отбрасывать наши вариации, порой мгновенно, и терпеть всю сопутствующую боль и расходовать свои силы. Во многих местах ваши бельма мгновенно являлись и исчезали, когда вы перемешали ваши зеркала, ваши точки отражения, и в них мелькала стена или башня. Но Венеция, город каналов, вынуждала нас жить посреди вашей архитектуры. Даже в милостивом плену воды, который позволял нашим кирпичным и известковым строениям плескаться у ваших сооружений, мы были исключительно стеснены. Венеция приносила нам боль.
Это было во времена владычества Венеции, более полутысячи лет назад, в эпоху нашего унижения, ставшей для нас эпохой отчаяния.
В печах Мурано (увиденных в образах, которые вы заставили нас сохранить, — в лужах и товарах местного производства), омываемых соленой водой и силикатами речной дельты в новых концентрациях, трудолюбивые люди производили хрусталь. А пока эти горе-алхимики взирали в животном страхе на раскаленное белое вещество, созданное ими, их наниматели в городе смешивали олово и ртуть, создавая амальгаму.

В конце концов мы были изгнаны в область, принадлежавшую нам. Ее разрывали только зоны ряби, вызванные колыханиями воды, где нам приходилось становиться молчаливыми образами вас. И тогда там существовали маленькие капканы, первые зеркала. Но когда мы могли уйти от них, и там, где нас не проклинали и где мы не были привязаны к чему-либо материальному, они не могли стреножить нас. Оставшаяся нам часть пристанища, наша тюрьма оставалась нашей, мы могли обустроить ее и заселить так, как мы хотели. Только время от времени вы подсматривали за нами в ваши дырочки, через которые вы засасывали нас, придавая нам ваши формы. Остальная часть нашего мира принадлежала нам, и вы об этом не знали.
А потом — амальгама.
Стекло демократизировало. Даже при том, что мы боролись с ним, старались укрывать его. В течение нескольких столетий стекла множились, а с ними и амальгама, то есть металл и пятна на его обратной стороне. По ночам вы зажигали свет и даже в это время заключали нас в ваших образах. Ваш мир был миром посеребренного стекла. Миром зеркал. На каждой улице тысяча окон сковывала нас, и целые здания облачались в броню амальгамированного стекла. Мы были втиснуты в ваши формы. Не было ни единой минуты, ни единого участка пространства, где мы могли бы быть не тем, что есть вы. Ни минуты, ни участка пространства для нас, а вы не замечали этого, не знали, как вы терзаете нас. Вы создавали отражающий мир.
Вы сводили нас с ума.
Несколько сотен лет назад существовал зеркальный зал Исфахана. Дворец в Лахоре огражден кольцом стекла из Мурано и венецианской амальгамы. Что же за невзгоды?  — думали мы, когда возникали подобные сооружения. Мы глазели друг на друга, захваченные в ловушки. Наши тела были изломанными, прикованными взглядами друг к другу; мы множествами принимали одни очертания, формы, оказывающиеся во власти того, кто входил в эти комнаты. Что они сделали?  А потом появился Версаль. Самое мрачное для нас место. Худшее место в мире. Чудовищная темница. Хуже этого не может быть,  тупо думали мы. Мы в аду. 
Вы это видите? Вы понимаете, почему мы сопротивлялись?
Каждый дом становился Версалем. Каждый дом — зеркальным залом.

3

Солдаты Хита, расположившиеся на значительном удалении от опасной центральной части города, могли позволить себе небольшие послабления в дисциплине. На искусственных лесных площадках парка бойцы, свободные от караульной службы, играли в карты, курили, читали, слушали магнитофон.
Между небольшими палатками размещалось оборудование и предметы мебели, как поломанные, так и находившиеся в хорошем состоянии. Пластиковые стулья и деревянные столы, судя по их виду, похищенные в школах, располагались без какого-либо порядка среди чемоданов и коробок, попорченных непогодой.
Соединение заметно пополнилось гостями, лондонцами, которые пришли сюда, ведомые желанием сражаться. Те, кто нес полную нагрузку, демонстрировали выговор жителей всех уголков страны, бездумно и лаконично прибегали к жаргону и без труда перетаскивали свое снаряжение. Другие, мужчины и женщины, одетые в небрежно пошитую и перешитую униформу, бродившие вокруг и обращавшиеся с оружием с осознаваемой осторожностью, стали добровольцами лишь недавно.
Шолл обратил внимание на девочку лет пятнадцати в спортивной майке и камуфляжных брюках; она неуверенно поднимала винтовку, а некий крепко сложенный уроженец Манчестера заботливо показывал ей, как следует целиться. Была здесь и кучка молодых людей, которые слушали дешевый магнитофон, выдававший басовые ноты, разглядывали карты и переругивались на языке жителей южных предместий Лондона.
Командир подразделения предложил Шоллу легкого пива, хороший ужин и отпустил его спать. Шолл сам был удивлен тем, насколько он вымотался. Прежде чем офицер оставил его, они побеседовали — в самых общих словах — о ходе войны. Шоллу достало осторожности, чтобы не выдавать своих планов, не опережать события. Но в том, что он говорил, звучало спокойствие, ощущение подготовки.  Он не обсуждал свои планы, но его неразъясненное предложение («Не хотите ли вы присоединиться ко мне») подразумевало некую отстраненность.
Когда Шолл проснулся, он вышел из палатки на влажную поляну и неслышно обошел лагерь. Мужчины и женщины, населявшие лагерь, как и накануне, сидели группами, работали или играли, но Шолл знал, что за ним наблюдают. Он уже знал, что на него смотрят с подозрением, хотя никто об этом не говорил. О его беседе с командиром, о его предложении уже стало известно.
Кое с кем он обменялся приветствиями. От кухни и прачечной исходил пар, от небольших костров — дым, так что Шоллу не пришлось встречаться глазами с солдатами. Они чего-то ждали от него и знали, что предложение грядет. Он явился к ним не так, как прочие напуганные лондонцы, не как беглец, ищущий защиты. Он кое-что им принес.
Перемены в лагере были хотя и не очевидными, но несомненными. Солдаты ждали. Они смотрели на Шолла как на Иисуса с тревожным, исполненным надежды интересом, с недоверием и возбуждением. Во рту у него пересохло. Он не знал, как действовать.
К нему приблизился офицер.
— Мистер Шолл, — сказал он, — вы не хотите поговорить с нами? Не согласитесь объяснить, для чего вы здесь?
Шолл думал, что до этого момента еще есть какое-то время. Ему хотелось иметь в запасе день, чтобы почувствовать царящее в лагере настроение, и только потом говорить. Он ожидал, что его станет расспрашивать сам командир, может быть, вместе с несколькими помощниками. Он приготовился к тому, чтобы убеждать слушателей. И не подумал о том, что с крушением структур возобладает примитивная демократия.
Командир знал, что находится у руля лишь в силу одобрения своего войска. Он не был глупым человеком и понимал, что «потребность знать» сделалась опасным проявлением снисходительности. На непокорных не было (и уже не будет) трибунала. Командиру было необходимо, чтобы его люди соглашались с его приказами.
И вот он сидел рядом со своими людьми, прислонившись к стволу дерева. А они не смотрели на него. Они все еще наблюдали за Шоллом.
Шолл сел, и ножки стула вошли во влажную землю. Он взял себя в руки и попытался предстать готовым перед солдатами. Нужно было превратить противостояние в обсуждение. И он начал с вопросов.

— Мы пытаемся получать сообщения от других подразделений. Мы до сих пор выискиваем хоть какого-то слова от правительства, от высшего командования, от какого угодно чина, мать вашу.
Голос командира прервался. Абсурдность этого заявления была очевидна. Все знали, что правительства больше нет и никто уже не командует ошметками армии. Шолл кивнул так, как если бы утверждение командира имело смысл, не желая акцентировать тему.
Он получил ответы на свои вопросы. За ним еще сохранялась аура мессианства — полезная, хотя он ее и не добивался. Солдаты сдержанно рассказывали ему о том, что ему нужно было знать, и выжидали, понимая, что вскоре он объяснит им, зачем он здесь.
— Я знаю, вы хотите получить инструкции, — сказал Шолл. — Но чем вы занимаетесь ежедневно?
Они патрулировали окрестности Хита. В отличие от перебежчиков из Бермондси, о которых они были наслышаны и к которым относились с нескрываемым отвращением («Мы должны вычистить их отсюда к чертовой матери, и плевать на гребаных имаго!» — выкрикнул кто-то), они охотно принимали то, что предлагали присоединявшиеся к ним граждане. Их было очень мало. И детей среди них не было. Уже не одну неделю никто из них не встречал ребенка.
Они патрулировали Хит и, когда видели, что враг донимает и уничтожает людей, вмешивались, если только могли. Они совершали небольшие вылазки на улицы, которые контролировались несущими смерть имаго, и старались отыскать уцелевших.
— Мы знаем, что кто-то еще остался, наверное, в здании школы на холме, но найти их не можем. На станции метро находится гнездо вампиров.
Об этом Шоллу уже было известно.
Вампиры и другие имаго не выходили на покрытые травой участки, и потому солдаты оставались в живых, но это было не более чем случайностью. Имаго могли появиться в любую минуту. Солдаты патрулировали, выжидали, исследовали эфир при помощи паршивых радиоприемников и — ждали.
— Что произошло?
Вопрос застал Шолла врасплох, ворвался в его размышления о манерах солдат: сколько, как часто, где, зачем. Человек, задавший вопрос — новичок с невыразительным лицом, сидевший среди солдат, — не имел оснований рассчитывать получить ответ от Шолла, но он свой вопрос задал, и другие его поддержали. Шолл понимал, что придется отвечать.
— Что произошло? Откуда они взялись?  Что произошло? 
Шолл тряхнул головой.
— Из зеркал, — сказал он, зная, что ответ им уже известен. — Из амальгамы.

Он прибег к языку, заимствованному из книг по физике, к языку законов и гипотез, носивших имена живущих и умерших людей, сформулировавших эти законы, и добился, чтобы казалось, будто он свободно владеет этим языком. Дешевый прием. Он сообщил им (немедленно пожалев об использовании жаргона), что «эн-один минус тета-один остается равным эн-два минус тета-два». Разве что в особых случаях.
Разве что в случаях, когда эн-один равно минус эн-два.  В случаях отражений.
Существует штука, которая называется «Фонг-модель», сообщил Шолл. Это кривая. Модель, которая показывает, как перемещается свет. Чем больше блестит поверхность, тем более четок и ярок отраженный свет, тем уже спектр, в котором его можно наблюдать. Эта модель используется для описания того, как свет отражается от бетона, бумаги, металла и стекла, как угол зеркального отражения сужается и приближается к углу падения, как световое пятно становится ярче, тогда как поверхности становятся все более зеркальными.
Но что-то произошло, и «Фонг» сейчас описывает поворачивающийся ключ.
Когда-то ключ был подвижной шкалой. Асимптотой. Бесконечным приближением к бесконечности или к нулю. Теперь стал порогом. Когда отраженная яркость становится более точной, когда угол отражения сходится к равенству с углом падения, приближается к грани, — это изменение состояния, сказал он. Пока не будет достигнут критический рубеж: когда свет встречает на своем пути сверкающую поверхность, и все изменяется, и свет отпирает дверь, и зеркало становится вратами.
Зеркала становятся вратами, и нечто проникает сквозь них.

— Это мы знаем, — выкрикнул кто-то. — Это мы уже знаем. Расскажи нам, что произошло. Расскажи нам, как это произошло.
Этого Шолл не мог. Ему нечего было сказать, кроме того, что эти люди уже знали от вампиров, наиболее понятных из числа имаго.
Но солдаты оставались на местах и по-прежнему смотрели на него. Им хотелось, чтобы он выразился определенно: они горели желанием простить его. Они задавали вопросы, которые позволяли ему отвечать обиняками, сохранять загадочно-умный облик. Он прошел по руинам Лондона, на которые они только смотрели со стороны. Он может рассказать им о городе куда больше, чем они способны узнать в ходе своих робких и безрезультатных вылазок.
— Я прошу вас о помощи, — неожиданно заявил Шолл. Многие отвернулись от него, но офицер не отвел взгляда. — У меня есть план. Я могу с этим покончить.  Но мне нужна ваша помощь.
Мужчины и женщины все еще продолжали ждать. И в этом не было откровения. Шоллу оставалось только бормотать дальше. Он заговорил с ними о том, что хотел обнаружить, куда хотел отправиться, и, в конце концов, услышал лишь несколько вздохов. Некоторые заспорили. Он рассказал им, чего от них хочет, чего они должны были добиться и куда им следовало идти.
Шолл расшевелил их, но споров, которых он ожидал, было все-таки очень мало. Солдаты Хита хотели, чтобы их убедили. Но они не были настроены на самоубийство. Им требовалось нечто большее, чем его увещевание.
Он говорил тонкими намеками, не касаясь деталей, но дразня их внимание. Он побаивался продвигаться вперед в одиночку, и он нашептывал им тайны, вещи, о которых слышал, говорил о том, что может совершить только он. Он старался добиться того, чтобы они, заинтригованные, присоединились к нему.
К его изумлению и отчаянию, этого не случилось.

4

Вы заставляли нас причинять боль  друг другу и себе. Вы заставляли нас пускать друг другу кровь, когда дрались перед вашими зеркалами. Вы игнорировали их, как и нас, и мы не могли сопротивляться. Когда у вас происходила поножовщина, стрельба. Когда вы резали друг другу  глотки и истекали кровью, как и мы. Мы закалывали  друг друга ради ваших тщеславных капризов и присоединялись к вам в самоубийстве. А когда вы застеклили ваши морги, вы захватили нас там и заставили разлагаться вместе с вами.

Мы боролись с вами. Способы были.
Ваш мир покрывался зеркалами и оплетал нас все новыми световыми паутинами. Нам приходилось творить ваши дома, вашу одежду. Когда вы заводили животных, нам приходилось творить и их, отливая вещество нашего мира в запуганные образы ваших собак и кошек, одушевлять их, потакать им, как марионеткам, когда они безмысленно обнюхивали и облизывали зеркала. Тяжко и унизительно. Но куда хуже бывало тогда, когда вы глядели на себя. Тогда нам оставалось только превращаться в кукол. Ваша чувствительность неведомо для вас требовала нашего присутствия.
Узы и границы не были прочными. Вначале, когда отражения были редкими, каждое их появление становилось травмой, и у нас не было стратегии. Когда налицо было два или несколько зеркал, они создавали из нас цепочки и заключали всех нас в плен подражания в перекрещивающихся туннелях, где находился всего лишь один из вас. Когда распространилась амальгама, мы научились складывать наш мир, и таким образом меньшее число нас оказывалось в ловушке.
Когда малая часть кого-то из вас мимолетно отражалась в зеркале, обрывки нашего существа, принимавшие ваш облик, были почти не связаны между собой, они рождались почти независимо друг от друга. Не существовало раз навсегда устанавливаемых правил, жестких линий; мы изучали стратегии. Но было и неизменное. Всякий раз, когда кто-то из вас отражался, по меньшей мере один из нас оказывался пришит к нему.
Мы без конца оказывались бледными копиями. Несовершенства и загрязнения, приносившие нам некоторое облегчение, устранялись. Когда мы пытались спрятаться за одним, то оказывались беззащитны перед другим. Даже когда мы вытягивались и искажались, мы делали это по вашей прихоти. Мы оказывались заключены в рамках ваших  патетических подражаний, копий ваших образов в искривленных зеркалах.
Но некоторые из нас, совсем немногие, единицы, обнаружили, что мы можем освободиться. В силу какой-то причуды, суть которой мы так и не поняли, поскольку за нами наблюдали наши невольные палачи, некоторые из нас нашли в себе силу восстать.
Они начинались и заканчивались в мгновения, эти наши бунты. Глоток свободы, внезапная уверенность в том, что мы способны двигаться, поднятый взгляд, стремительное растяжение и убийство, высвобождение. Вы не противостояли нам, маленькие мужчины и женщины, молча наблюдавшие за появлением ваших собственных лиц, за искривлением ваших рук, которые протягивались из зеркала.
А когда с вами было покончено, мы оказались в вашем мире.

Парламент шпионов. Трудная победа. Мы оказались захвачены, заморожены в этих нелепых телах.

Зеркала проложили нам дорогу. Мы находили других. Прижимались к ним, вглядывались в пустые помещения за стеклом и шептали. Шептали до тех пор, пока наши родичи не начинали слышать нас. Таким образом мы стали вполголоса обмениваться планами. Мы получали распоряжения, отдавали их и спорили о них. Мы были глубоко скрыты, и наши соплеменники обхаживали нас, умоляли и обосновывали свои стратегии.
Некоторые из нас убивали себя. Мы могли это делать — в телах, в которые были заключены. Мы могли умирать. Чудовищное откровение, но соблазн испытать этот новый опыт стал чересчур сильным для некоторых из нас.
Мы вышли на войну. В качестве пятой колонны.
У нас имелись осуществимые планы. Держать амальгаму под покрытием, замедлить расширение империи зеркальных стекол. Это привело к странным союзам.
Мы вступили в ряды венецианцев. Втайне мы очистили лагерь от наших бессловесных палачей и не дали воли своей ненависти. То было время не гнева, а политики и стратегических действий. Ведь мы охраняли источники наших страданий, видели, как они изобретаются. Венеция желала использовать их для себя и засекретила сведения о них. Венецианцы пригревали у себя стекольщиков из Мурано, укрывали их за завесой соблазнов и угроз, удерживали их семьи на положении заложников и не позволяли им покидать город. И даже тогда, когда мастера продолжали делать зеркала, мы это проглотили и помогали плавучей республике удерживать этих людей. В условиях дефицита монополия процветала, и если уж у нас не было возможности вовсе не иметь зеркал, мы старались делать так, чтобы они оставались диковинами.
Итак, когда, благодаря предательству производители амальгамы исчезли, мы продолжали действовать на стороне Венеции, направляли наемных убийц и сами были наемными убийцами. Когда французы не смогли достичь воспроизводства терминологии, они стали похищать специалистов, создавать собственные фабрики по производству зеркал. Это мы отравили стеклодува, мы заразили полировщика, после чего он умер. Мы убивали перебежчиков, отчаявшихся, защищали интересы венецианских торговцев от торговой Франции, и каждая маленькая победа запечатлевалась в истории.
Зеркала нельзя было устранить. Мы сражались, боролись, сражались и страдали, и проигрывали при каждом шаге.
Мы ходили среди вас. И учились трюкам.
Там были беглецы, лазутчики с вашей стороны, действовавшие в течение того времени, что мы находились в заключении. Некоторые из нас избежали воды, отполированного обсидиана, бронзы и стекла, и спрятались около вас. Но нас всегда было недостаточно, чтобы разбить ваше посеребренное стекло.
Мы носили на себе ваши лица, во всех их деталях. Большинство ваших друзей, вне зависимости от того, насколько они любили вас, могли только поглазеть на нас, причем в ужасе, не оправданном ничем. Ошибка ваша состояла в том, что вы смотрели на ваши отражения во плоти, зная, что что-то изменилось, но не будучи в состоянии понять, в чем именно состоит перемена.
Там же, где имелись шрамы или татуировки, то есть там, где нашим отраженным натурам невозможно было спрятаться, мы исчезали и превращались в новых людей. Причем со своими целями.
Зеркала предают нас. Когда мы проходили сквозь них, то убивали тех, чьи тела связывали нас, и среди наших страждущих товарищей не было ни одного, кто оставался бы на месте, ни одного, вынужденного имитировать нас из глубины стекла, как мы имитировали вас. В амальгаме не было ничего, что было бы принуждено принимать наши образы: в зеркале мы были невидимы, отражения не имели. Когда вы это замечали, вы начинали кричать и всячески нас обзывали. Мы — ничто: таково наше имя. Но вы называли нас вампирами.
…Чжэн победил нас. Ваш триумфатор. Чжэн, Чжэн Хуан, Ши Хуан, Хуанди. Все это — его имена. Человек, победивший Чжоу, написавший книгу о сексе, создавший письменность и треножники, которые были предназначены для имитации бесконечности. Это он создал двенадцать больших зеркал, чтобы они следовали за луной в небесах и покорили мир. Покорили нас. Желтый Император.
Это произошло по нашей вине. Больно так говорить. Мы думали, что можем победить. И первый удар был наш.
А когда все было кончено и ваш триумфатор, Желтый Император, привел вас к победе (по крайней мере ценой крови), он освободил свои зеркала. И загнал нас в ловушку. До тех пор миры кровоточили, перетекали друг в друга. Мы мгновенно переходили из нашей плоскости в вашу через световые двери, через блеск воды и плоские ворота из камня и полированного металла. До тех пор, когда ваш триумфатор, прибегнув к тайным наукам, которые я не могу, не могу начать постигать, разделил нас и запер. В мире, в котором можно играть. Но мы были наказаны необходимостью мумифицировать ваше тщеславие.
Он изменил историю. Он сделал так, что все так и было всегда. И вы забыли о нас, отбросили нас как образы, игнорировали нас и смотрели на себя.
…Я видел моих людей униженными. Субстанции более мощные, чем ваша луна, заставляли их мазать алым воском и жиром шелушащиеся губы, слизывать воск с корявых зубов, прихорашиваться вместе с вами. Заключенных в волокнистой, дергающейся плоти, в безмолвно поднимающихся и опускающихся железных пластинах, безропотных, бессильных роптать, когда вы смотрели на себя, на них, вынужденных носить вашу пропитанную потом одежду и бездумно толкаться от одного механизма к другому, пока вы старались изменить ваш облик. Вы ставили зеркала у ваших кроватей или над ними, заключая нас в ваших липких совокуплениях. Вы заставляли нас совокупляться, глядя друг другу в глаза с разделенной ненавистью и чувством вины, в то время как тела, в которые вы нас втиснули, занимались своими плотскими актами.
Вы удержали нас на шесть тысяч лет, навеки. Чтобы каждый из нас оставался живым, наблюдал, и ждал, и ждал все это время, не умирая. Вы не знали, но незнание — не оправдание. Медленно нарастающими усилиями вы отнимали нашу свободу, пока неожиданным трехсотлетним шквалом не ускорили этот процесс, отняли у нас последние убежища и сделали наш мир вашим.
В один прекрасный день,  мы прошептали. Мы это шептали всегда.
Когда это случилось, это был не один день, а много дней, растянувшихся в месяцы, долгий, вялый отдых, проходивший кусочками, обрывками, отрывками, что еще больше разъяряло нас, но в конце концов освобождало.

5

Улицы снова были мокрыми. Никогда Лондон после дождя не был таким чужим; гудрон его улиц и черепицы крыш превратились в то, что когда-то было зеркалами.
Шолл прошел через руины Хэмпстеда, мимо пустых витрин магазинов с разбитыми стеклами и остатками товаров. Возле книжного магазина он увидел разлагающуюся бумажную массу.
В воздухе еще стояла влажная дымка, которая липла к лицу Шолла и стекала по щекам. Мощеные тротуары вели от Хита вниз, и Шолл чувствовал, что спускается.
Он непрерывно сглатывал и перекладывал из руки в руку дробовик. Его удивляло, насколько велик его страх. Он не предполагал, что окажется совершенно один. Но даже при этом он не думал о том, чтобы переменить свой план. План непреложен.
При ходьбе Шолл внимательно прислушивался, но слышал только тихий шум ветра. Он чувствовал себя окруженным, слыша, как звуки его движения отражаются от стен, словно он шел по коридору, по неумолимо замкнутой колее. Он прислушивался к звукам своих равномерных шагов, к негромкому плеску мелких луж сзади и впереди себя. Он сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Пройдя несколько футов мимо кирпичной стены и разбитого окна, он выдохнул. Дрожь все еще ощущалась.
Что-то метнулось от него прочь, вверх по стене, двигаясь наподобие ящерицы; это не было похоже ни на что, что Шоллу доводилось видеть. Он приближался к перекрестку и станции метро. Здесь, так близко к самому сердцу Хэмпстеда, играли зеркальные существа.
Улица свернула налево, и показался перекресток. Несколько секунд Шолл не смотрел на него. Он сосредоточил внимание на окружавшей его воде, на лужах и блестящем асфальте. Было очень светло, несмотря даже на облака, но, конечно же, свет не бил в глаза, отраженного света не было. Дождь отмыл город от пыли, дождевая вода проникла в щели, смыла с города камуфляж, затемнила. Шолл шагал по воде, не отражавшей его. На потемневших от влаги улицах, где очертания всех предметов были все еще как бы заострены дождем, Лондон казался гравюрой, даже при том, что матовая влага скрадывала свет.
В конце концов Шоллу все же пришлось посмотреть вперед.

Плитки, которыми была облицована станция «Хэмпстед», когда-то блестели. Теперь, когда по ним стекала дождевая вода, темно-зеленый цвет переменился. Теперь их покрывал серый и липкий городской плющ. Решетчатые металлические ворота станции были распахнуты настежь, и перекошенные створки рядом с чернотой входа были похожи на корни, протянувшиеся из пещеры. Так как света внутри не было, Шолл мог различить только билетную кассу, стальные двери которой, не тронутые ржавчиной, также были открыты, а за ними царила непроглядная тьма.
Сквозь тени перед станцией Шолл разглядел множество движущихся существ. Они заполнили и помещение самой станции; оттуда они вырывались на воздух и рыскали в руинах.
Неразумные звери войны, остатки сражений. Они кишели, как крысы в канавах. На протяжении столетий эти дети отражений размножались тысячами, исходили страстью, сбивались в плотные комки и полировали стены. Отпрыски имаго, они жили беззаботно и временами гибли в бесконечном жизненном хаосе. Но когда отражение сделалось дверью, освобождавшей их, они могли жить. Могли производить потомство. Они были обломками отражений. Побочные продукты тщеславия, обрывки человеческих образов, загнанные в область между зеркалами и заброшенные там.
Человеческие руки мяли сточную канаву. Они пробирались сквозь грязь, оставляя на ней отпечатки пальцев. Выше на холме Шолл видел разлагающийся труп человека. Несколько рук добрались до него на кончиках пальцев, уселись на мертвом теле, опустились и стали вгрызаться в плоть ногтями. Они паслись.
Там были облачка подкрашенных губ, похожих на пухлых бабочек; они зависли в воздухе, и каждое их движение напоминало выпячивание губ, как при нанесении помады. Глаза, человеческие глаза, спазматически вызываемые к существованию и так же вырываемые из него, движущиеся в свернутом пространстве и глупо моргающие в процессе движения.
Там Шолл отчасти увидел зубы, открытые в широких лошадиных улыбках. Посреди перекрестка пульсировала мышечная волна. Подобно пучкам паутины, имаго волос свешивались с подоконников и колыхались на ветру. А над головой нависли голубки, активно взмахивающие пальцами.
Там были безмозглые пожиратели падали, явившиеся на место после битвы, и количество их выросло. Они выплескивались из зеркал и не умирали. Оставшиеся без внимания образы и пост-образы одичали.
Мужчины и женщины бродили среди них, не обеспокоенные присутствием незнакомых существ. Их одежда представлялась необычной: костюмы, рубашки и джинсы, тусклая повседневная одежда, в точности такая же, как до войны. Это были вампиры, имаго в человеческом обличье. Они не разговаривали друг с другом. Шолл вжался в ближайшую стену и наблюдал за ними поверх кирпичей.
Каждый из вампиров сосредоточенно шаркал по своей дорожке, следил за происходящим с видом больного аутизмом и полностью игнорировал своих сородичей. Вампиры бормотали про себя.
Мужчины и женщины двигались постепенно меняющимися курсами, как слабеющий часовой механизм, а паразиты, тусклые отражения людей, порхали и ползали возле них. Шолл продолжал наблюдать. Высоко над головой, под облаками, внезапно сфокусировался некий образ и тут же исчез. Имаго, целый имаго в его едва различимом обличье. В южном направлении, в нескольких милях от перекрестка, раздался мощный взрыв.
Шоллу было очень страшно. Он еще никогда по своей воле не смотрел прямо на имаго. И хотя вампиры не слишком сообразительны и притом слабейшие из имаго, они были сильнее и злее, чем любой человек. И они охотились. Когда вторгались вампиры, оставшиеся люди спасались бегством или погибали.
Шолл судорожно перевел дыхание. Он засунул руки в карманы, проверяя, на месте ли фонарик, патроны, наручники, после чего взвесил на ладони свой дробовик и выступил вперед.

В издаваемых вампирами звуках почувствовалось некоторое усиление. Они не прекратили движения, но одновременно искоса глянули на Шолла, и в их взглядах ощущалось нечто похожее на беспокойство.
Шолл навел дуло дробовика на одного из них; это был вампир в чистом халате булочника. Он попытался съежиться, но продолжал при этом свое однообразное движение. Шолл нажал на спусковой крючок.
Казалось, что звук выстрела долго висел в воздухе. Псевдобулочника распрямило и взметнуло вверх. Его окружала кровавая дуга. Он завизжал пронзительно, как свинья. И все вампиры издали такой же вопль.
Булочник шлепнулся и заколотил руками и ногами, как разгневанный ребенок, разбрызгивая вокруг себя кровь. В его груди была дыра от пули. Его подошвы царапали бетон. Он безумно тряс головой и скрежетал зубами.
Шолл перезарядил дробовик, не сводя глаз с вампиров. Они гримасничали и издавали резкие звуки. Они раскачивались на каблуках, глядя на Шолла. Их лица сморщились от усиленного внимания. Шолл шагнул вперед.
Сердце его гулко билось. Ему было очень холодно. Страх его был так велик, что почти невозможно дышать.
Подходя к ближайшему из вампиров, он заставил себя не замедлить шага. Существо отступило. Это была женщина в старомодном, плохо сшитом платье. Она рухнула на четвереньки и по-звериному поползла от Шолла.
Шолл прыгнул вперед и схватил женщину за руку. Та завизжала и подпрыгнула, цветастое платье всколыхнулось. Она вспрыгнула на подоконник, находившийся на высоте шести или семи футов, скорчилась и зашипела.
Шолл, подгоняемый адреналином, обернулся. Каждую секунду, каждую долю секунды он мог ожидать, что какой-нибудь вампир ударом сшибет его с ног. Он изогнулся, чтобы видеть, что же там, сзади, сзади, сзади, и не дышал от страха. Но вампиры были парализованы; они смотрели на него с непроницаемым выражением.
Дрожа, Шолл снова шагнул вперед, к ближайшему вампиру, намереваясь схватить его. Толпа существ, оболочек, обретших форму людей, рассыпалась и бросилась прочь от перекрестка так быстро, что невозможно уследить. Теперь и вампиры были обращены в бегство. Эти пульсирующие четвероногие скрывались обратно во тьму станции «Хэмпстед», карабкаясь по стенам под причудливыми углами, рыча и завывая, и через долю секунды на дороге остались только Шолл и раненый вампир-булочник.
Булочник справился со своими конечностями и — неожиданно — уже покачивался на ногах. Шолл подошел к нему, и он завыл, похоже, в ужасе, и побежал назад быстрее, чем мог бы бежать человек, при этом не сводя глаз с Шолла. На бегу его тело рассыпалось кровавыми сгустками, и на улице остались кровь и обрывки внутренностей.
Шолл проводил его взглядом. Настроение поднялось. В каком-то одиночном пируэте он развернулся посреди улицы. Его радостные крики, крики, которые он не мог сдержать, означали торжество и выживание. Его не тронули.
Он выстрелил в воздух и издал счастливый возглас. Лондон проглотил эти звуки, не пожелав подарить ему эхо.
Но Шоллу еще оставалось сделать то, ради чего он сюда пришел. Он был должен получить то, что ему нужно. Он вгляделся в черноту входа на станцию, в следящие за ним глаза вампиров, все еще видимых, как тени. Страх вернулся. Он сглотнул. И что с того?  — с дрожью подумал он. — Если произойдет самое худшее, что, в конце концов, с того? 
Он зашагал вперед, к облицованной плитками лестнице, в сторону тьмы, где скрылись многие вампиры и обитатели зеркал.

Войдя на станцию, он услышал жалобный вой сгрудившихся там существ. Руки пробирались по пыли и прятались в темных нишах и углах, глаза и губы моргали и принимали похожие на поцелуи, хотя и невидимые, формы.
Вампиры завывали и раскачивались по-обезьяньи, укрываясь в шахтах подъемников и в убежищах вблизи входа на станцию, у лестницы. Вестибюль заполняли призрачные звуки. Кабели все еще висящих, хотя и разрушенных подъемников отзывались, словно огромные струнные инструменты, когда вампиры хватались за них и карабкались, стараясь оказаться вне зоны досягаемости и видимости.
Шолл вступил в безмолвие. Он перешагнул через скелет служащего лондонской подземки, все еще покрытый лоскутами синей униформы. Остановился возле электронного турникета, прислушался.
Ему нужно было двигаться быстро. Он по-прежнему боялся, как если бы его секундная бравада не вытеснила страх, а легла поверх.
Как странствующий конспиратор, Шолл перепрыгнул через турникет и ступил на пол темного вестибюля. Там было очень свежо. Он остановился возле взломанных дверей подъемника, прислушиваясь к стуку капель, странному поскрипыванию стали. На полу валялся мусор — куча использованных билетов. Шолл направился в дальнюю часть станции, к лестнице.
Световое пятно его фонарика рыскало впереди наподобие животного — собака-поводырь, прокладывающая для него путь среди груд искореженного металла и обломков имаго: неопределимых гниющих штук, органических объектов, возникших из ничего. Пол платформы оказался липким. Единственным звуком здесь был звук шагов Шолла, который двигался в сторону самой темной зоны коридора. Он спустился по первому проему в десять ступенек, оказался в абсолютной темноте. Приблизился к шахте, к винтовой лестнице из черного железа. Истертые перила вились вдоль цилиндрической стены по часовой стрелке и исчезали в темноте.
Центром винтовой лестницы служила изъеденная дырами и ржавчиной колонна. Шолл остановился на верхней ступеньке и осветил своим фонариком узкий проем между перилами справа и колонной. Перед ним открылись другие ступени. Он осветил перила непосредственно под собой и ниже, на три пролета, а далее свет исчез — задолго до дна. Ничто в сфере, которую охватывал луч, не двигалось. Никаких звуков.
Я же видел, как они прошли сюда, подумал Шолл.
Он поставил ногу на вторую ступеньку. Слабый звук. Шолл остановился в ожидании, затем продолжил спуск.
Спускался он медленно, ставил обе ноги на каждую ступеньку и лишь затем двигался дальше. Его дыхание участилось. Он почувствовал себя в подвешенном положении. За его спиной ступеньки поднимались в темноту. Он осветил фонарем пройденный путь — в страхе, что что-нибудь следует за ним. Но и темная колонна беспокоила его. Ему показалось, что кто-то за ней прячется, несколькими ступеньками ниже, движется выбранным им темпом, следя за тем, чтобы не оказаться в поле его зрения. Он отступил влево, коснулся искривленной стены шахты и напрягся в усилии заглянуть как можно дальше.
Так он и продвигался вдоль стены, все ниже и ниже, к холодным туннелям, которые любовно окутывала тьма. Размеренный шаг успокаивал, медленное движение по спирали вниз гипнотизировало. От краев объектов слышались негромкие звуки: одичавшие имаго, обрывочные образы рук, глаз и гениталий расползались прочь. Может быть, там были и другие существа — последние крысы и мыши, скрывающиеся от хищных отражений.
Свет, перепрыгивавший со ступеньки на ступеньку, вдруг наткнулся на что-то движущееся. У потрясенного Шолла вырвался крик, он взмахнул фонарем, как мечом, и свет выхватил из темноты лицо, очертания лица, сгусток лиц, с решительно сжатыми губами, расширенными и уставившимися на Шолла глазами.
Вампиры бесшумно заполонили лестницу. Шолл не смог бы пересчитать их. Их было как минимум двадцать, одетых в нелепые одежды, замерших и поджидавших его. И единственное их движение — сжатие всех пар зрачков.
Шолл тяжело дышал, в такт ускорившемуся сердцебиению. Он ждал, что вампиры набросятся на него, но те не приближались. Долгое время в шахте не было движения. Наконец Шолл спустился на одну ступеньку. Немедленным ответом вампиров было нечто вроде danse macabre : они одновременно отшатнулись, оставаясь вне сферы его досягаемости. Шолл еще продвинулся вперед, и вампиры опять отступили синхронно с ним, издавая звук — тихое жужжание, звук неспокойный и неприятный.
В Шолле закипал гнев. Он направил ствол дробовика на скопление, но стрелять не стал. Он начал быстрее приближаться к ним, и они тоже ускорили отступление, причем издаваемый ими звук усилился.
Внезапно покачнувшись, Шолл буквально ринулся вниз, на сгрудившиеся там человеческие фигуры; дробовик болтался у него на плече. Он рванулся так стремительно, что успел ухватить за лацкан ближайшего вампира. Тварь завизжала, вырвалась и поспешно побежала вверх по лестнице. Инерция повлекла Шолла дальше, и ему пришлось постараться, чтобы удержаться на ногах. Он спотыкался, луч фонаря шарил по стенам, выхватывая из темноты холодные лица вампиров. На бегу Шолл раз за разом хватал их, чувствовал под пальцами материю, даже плоть и кости, но твари всякий раз вырывались.
Он взмахнул ружьем. Ствол стукнулся о стену.
Шолл беззвучно кричал, отчаянно ловя фигуры, которые рассыпались в стороны. Они уходили от него. Спотыкаясь, держась за перила, он продолжал спускаться. На дне он оказался неожиданно — на ровном полу он сбился с шага и упал на бетонную поверхность. Фонарь покатился куда-то, беспорядочно светя по сторонам.
Лежа на полу, Шолл вытянул шею. Темнота сгущалась вокруг него, распространялась вперед и назад по мере того, как катился фонарь. А Шолла окружали ряды вампиров, скрытых в тени. Шолл захрипел и поднялся на ноги, метнулся на тварей, бросился дальше в глубь туннеля, ориентируясь на табличку «К поездам».
Вампиры окружали его, держась вне пределов досягаемости, отступая в темноту вместе с ним, не прикасаясь к нему, увертываясь от его пальцев, когда он шатался.
Он держал свое ружье на манер дубины. Ему хотелось расстреливать их, превратить в кровавую груду костей, но он боялся, что они разбегутся. А ему нужно было добраться до одного из них, захватить одного. От смешанного со страхом гнева и разочарования он закричал.
Фонарь уже остался далеко позади. Остался маленьким пятном света в конце прохода. Шолл пробирался во мраке, и вампиры вокруг были неразличимы, как привидения. Он накинулся на них, и они ускользнули от его рук, по-прежнему сердито на него глядя.
Он чувствовал их мысли. Убирайся отсюда. Уходи из нашего дома. Оставь нас в покое.
Шолл топнул ногой, как мальчишка, и снова закричал. Они не приближались настолько, чтобы их можно было коснуться. Они просто стояли на границе освещенной зоны и выжидали, пока он двинется вперед. В ярости на них, уже изможденный, он ковылял все дальше. Опирался о стены и ощущал, как подступает отчаяние.
Что-то выделилось из окружавшей его безмолвной толпы. Шолл слышал, как оно приближается, проталкиваясь между неподвижных вампиров. Оно издало низкий звук. Шолл взглянул вверх, в темноту, не со страхом, который был бы обоснован, но с какой-то надеждой. Он всматривался в ничто, а звук бегущих ног приближался.
Лицо моментально сделалось видимым, словно вынырнуло из темной воды. Грязно-белое в темноте, иссеченное шрамами. Шолл не успел разглядеть его выражения, как получил сильный удар и отлетел назад.
Ошеломленный, он лежал в холодной грязи. Он знал, что необходимо подниматься. В голове колотилась мысль: одно из них коснулось  его. Да, оно сделало ему больно, но оно коснулось  его, оно не оставалось вне зоны досягаемости. Этого-то он и хотел, это ему и было нужно. Он был взволнован, но ему снова было страшно. Он знал, что может быть убит.
Противник окружал его, он слышал это. Он издал звук, похожий на мяуканье, повернулся, пытаясь подняться, — и получил новый удар, который отбросил его к стене туннеля.
Адреналин пришел через новую боль, и он уже стоял, вскинув руки, готовый к схватке. В туннеле слышались шумы, звуки страха, приглушенные споры. Шолл слышал, как они толкаются. Тела протискивались среди друг друга. Что-то творилось среди вампиров. Тревога. В дальнем конце туннеля, в непроницаемой черноте послышался голос (отражение человеческого голоса, вынужденного, из-за состояния гортани, производить лишь единственный звук).
Отрывистый хриплый лай — не в адрес Шолла, а в адрес своих сородичей — помог нападавшему вырваться из толпы. Шоллу была видна в темноте только смутная тень. Он вскинул руки, чтобы встретить его, и когда холодное лицо приблизилось, он обнаружил, что готов. Шолл взмахнул дробовиком, держа его за ложу на манер дубины. И ударил лицо сбоку.
Настроение поднялось. Притронуться, вступить в контакт.  Он снова ударил ружьем в пол в том месте, куда должен был упасть его противник. Он ударил стволом с силой, удивившей его самого. Он не сознавал злости, а лишь целиком сосредоточился на своей задаче.
Вампир, прикоснувшийся к нему, завопил, когда импровизированная дубина Шолла встретилась с его ногой. Удар по кости вышел громким. Раненая тварь схватила Шолла за лодыжку и потянула. Но Шолл снова был наготове и рухнул на лежащее ничком тело.
Они вцепились друг в друга, катаясь в пыли и грязи. Шолл захватил голову имаго, следя затем, чтобы пальцы не попали в рот врага, и дважды ударил череп твари о бетон. Враг бил Шолла кулаком в лицо, но не с максимальной силой имаго (или лишь столько силы осталось у него), так как удары следовали один за другим и всего лишь причиняли боль.
Шолл начал задыхаться: распластанный на полу вампир выпростал руки и схватил его за горло. Шолл уже не слышал своего дыхания. Он бил врага, но недостаточно сильно, и сознавал, что находится в опасности. Он слышал тихий щебет, похожий на щебет птиц, и не сомневался, что эти звуки родились в его голове.
В страхе перед гибелью он схватился за дробовик. Но потерял силы к тому времени, когда оружие оказалось у него в руках. Он опустил приклад на голову вампира, и хватка пальцев на его горле ослабла. Ружье отскочило от черепа на пол и выстрелило в глубь туннеля.
В слабой мгновенной вспышке Шолл увидел лица толпы. Они неясно вырисовывались над ним и его ошеломленным противником. Насколько он мог судить по этим лицам, несущим человеческие черты, не отмеченные печатью облегчения или сочувствия, они были потрясены. В тревоге и отчаянии. Рты их были открыты. Шолл осознал, что звук, напоминавший щебет птиц, не был плодом его воображения. Этот звук издавали они. Вибрируя и глядя вниз. Один или двое во время борьбы тянулись к нему, но повисшими, неуверенными руками со скрюченными пальцами, и потому он знал, что они не заставят себя прикоснуться к нему; они не были на это способны. А когда свет исчез, у него остались только образы.
Их беспокойство придало Шоллу сил. Он оглушил лежавшего под ним имаго еще одним мощным ударом, поднялся, подобрал свой дробовик и перезарядил его. И потащил находившегося в полубессознательном состоянии вампира в том направлении, откуда появился сам, где было немного света. Он выволок существо достаточно высоко, чтобы оно могло ползти, и заставил его следовать за собой по всем поворотам, пока они не добрались до подножия винтовой лестницы, где валялся фонарик.
Вампиры тащились за ним. Они следовали за Шоллом и его пленником, держась на расстоянии в несколько футов, но сделались видимыми, когда оказались на периферии освещенного пространства. Они продолжали тянуться неуверенными движениями, не приступая к активным действиям. Они были напуганы захватом, свидетелями которого стали, обескуражены тем, что наблюдали. И они стонали.
Не дожидаясь дальнейшего развития событий, Шолл приковал своего пленника к перилам лестницы; при этом он использовал две пары наручников. Он понимал, что эти средства не удержат никакого имаго, находящегося в полной силе, но не все захватчики были столь фантастически сильны, и он надеялся, что полученные повреждения лишат мощи его поверженного противника. Он дважды с удовлетворением ударил существо прикладом в лицо, и из-под кожи стала сочиться кровь.
Шолл направил в изможденное лицо луч фонарика. Сеть шрамов искажала черты, которые могли бы быть приятными, — если бы их одушевляли нормальные чувства, так подумал Шолл. Оставшиеся вне освещенной зоны вампиры наблюдали издалека, но не желали приближаться.
Когда вампир стал отчасти приходить в себя, когда его голова стала меньше мотаться из стороны в сторону, а движения сделались более уверенными, Шолл начал щелкать пальцами, пока не привлек внимания существа. Оно зарычало и задергалось в своих оковах, Шолл поднял дробовик к плечу и сделал движение вперед с достаточной энергией, чтобы контузить противника.
— Не знаю, — сказал он, — насколько плохо тебе придется, если я выстрелю. — Его голос прозвучал очень решительно в глубоком подземном туннеле. — Я не знаю, что будет с тобой и как долго тебе придется выкарабкиваться.
Он внимательно вгляделся в мертвенно-белое лицо. Лицевые мышцы непрерывно двигались под кожей. Вампир напрягся, но две пары наручников выдержали. Прочие вампиры выжидали.
Шолл нервозно наблюдал за неудавшейся попыткой своего пленника освободиться.
— Почему ты прикоснулся ко мне? Почему они  ко мне не прикасаются?
Шоллу не хотелось разговаривать с вампиром, словно это лишало его сил, которые еще оставались. Но, как бы то ни было, вампир не стал отвечать. Шолл еще раз ткнул стволом в его шею. Он знал, что времени мало, и потому стал поспешно изобретать другую тактику. Он не мог заставить эту тварь заговорить, но, возможно, ему удастся убедить ее, что нет смысла хранить молчание.
Даже находясь лицом к лицу с таким непроницаемым, таким чужеродным врагом, как имаго, даже в тумане войны возможно изучить их стратегию. В первые дни столкновений вампиры больше походили на людей. Долгие годы, а то и столетия, они жили среди людей и переняли их привычки. В первые недели войны они, находясь во главе наступающих сил, у руля какой-то жуткой машины, использовали последствия массовых побоищ, дразнили побежденные армии, бушевали из-за собственной униженности и ликовали по поводу того, что ей приходил конец.
По мере того, как они проводили время в собственной среде, их мимикрия исчезала, уступала место все более непостижимым действиям, которым нельзя было сыскать аналогов или объяснить в человеческих понятиях. (Вампиры стали жалкими. Заключенные в тела, которые они столетиями ненавидели, шпионы имаго, вероятно, сыгравшие ключевую роль в освобождении их рода. Они были упорны, притворялись людьми, теперь притворяются имаго.) Но в те первые дни Шолл очень внимательно прислушивался, беседовал с другими людьми, которые кое-что слышали, иногда добывал информацию, когда эти люди умирали. Сейчас он воспользовался тем, что узнал, перед своей захваченной аудиторией.
Он рассказал скованному вампиру, когда и как, согласно мифу, имаго оказались в плену, о древнем царе-мыслителе. Он рассказал своему врагу, как тот и сотоварищи — вампиры, называвшие себя «ничто», шпионами, теми-кто-перетекает, — стали авангардом. Как освобожденные имаго, наконец вырвавшиеся на свободу, стали их военачальниками. Они все подчинялись одному, и их облик медленно таял, удалялся от чего-либо узнаваемого человеческим глазом, пока они возвращали себе свои собственные измерения, оставляя «ничто» позади.
А во главе всех их находилась верховная сила. Военный гений, выигравший кампанию, триумфатор. Существо, которое они называли Волчицей, Рыбой или Тигром. Оно ожидало в Лондоне, в самом сердце, пока его войско вычищало последние очаги сопротивления. И об этом Шолл рассказал своему пленнику.
Лицо вампира не менялось, как и лица его сотоварищей. Тогда Шолл обратился к главному пункту допроса.
— У меня имеется кое-что, — сказал он, — для Рыбы Зеркала. Где она?
Ничто ему не ответило.
— Где Рыба Зеркала?
Шолл крепко прижал дуло дробовика к виску скованного существа; оно затряслось и зарычало. Однако когда Шолл говорил, это выглядело так, будто существо вело беззвучный спор.
— Что я могу сделать? Ты не боишься меня. Никто из твоих сородичей меня не боится. И Волчица меня не испугается. Что могу я ей сделать? Не могу же я причинить вред Рыбе Зеркала, верно? Я хочу сделать ей подарок. Где она? Я хочу ей сделать подарок. 
Пленник вытаращился на него. Шолл начинал испытывать ярость. Говоря, он равномерно бил вампира в лицо. Каждый раз голова существа откидывалась назад, после чего оно снова прямо смотрело на Шолла — без страха. Оно не выглядело запуганным.
— Я хочу сделать ей подарок.  Черт возьми, я хочу дать ей кое-что. Ты разве не хочешь, чтобы она получила такое, чего на хрен не забудет? Подарок. Где Рыба Зеркала? Где? Я кое-что дам ей. Хренов подарок  для нее, от которого она отказаться не сможет. Где она? Где Рыба Зеркала? Где? Где Рыба Зеркала? Где Рыба Зеркала? 
И внезапно заговорил голос, который показался Шоллу поразительно человеческим. Шоллу потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что же произошло. Он начал улыбаться. Разумеется. 

Он победил. Вампир не подумал, что он, Шолл, способен причинить вред Рыбе Зеркала. Что с того, если он узнает, где она находится? Возможно, чуждая людям психология вампиров заставляла существо дразнить Шолла, или же оно хотело понять, как Шолл распорядится полученными сведениями, на какое предательство пойдет и как потерпит неудачу. Оно не могло поверить, что у Шолла нет плана.
Но Шоллу показалось, что его пленник шокировал своих соплеменников. Другие вампиры нервно дергались и вертели головами, словно больные собаки. То в одной, то в другой стороне кто-то из них завывал. Шолл взглянул вверх, прямо вверх, туда, где черная спираль ступеней исчезала над его головой. Он слышал тишину, тихое капанье, царапанье под землей и жевание вампиров. Совершенно неожиданно его охватил испуг. Когда он направил свет прямо на тварей, окружавших его, выхватывая их лица из тьмы по одному, то увидел, что они следят за его действиями не моргая, увидел их вялые или искривленные рты. Он почувствовал слабость.
— Почему они не трогают меня? — прошептал он. Ему сразу не понравился собственный жалобный голос. — Ни один из них. Ни один имаго в Лондоне. Почему ты это сделал?
Он снова взглянул вниз, на скованное существо и издал крик, увидев, что одна тварь, похрабрее прочих, подползла ближе, настолько близко, что могла прикоснуться. Она потянулась и ухватилась за наручники. Шолл отступил и навел на противника дробовик, но он двигался слишком медленно: вампир разорвал оковы своего сотоварища, коротко взвыл, взваливая окровавленного пленника на плечи, освободил его и вприпрыжку помчался по коридору с нелепой скоростью.
Шолл выстрелил в тени и в короткой ослепительной вспышке увидел, как его дробинки разорвали нескольких вампиров. Они завопили друг на друга, но Шолл знал, что не задел того, кто на него напал, и его избавителя. Они бежали намного быстрее, чем он мог бы их преследовать, и были уже невидимы среди своих собратьев в темноте.
Его охватил густой запах серы. После первого крика замолчали даже раненые вампиры. Их ряды сомкнулись. Изменилось только то, что лица ближайших к Шоллу существ были теперь заляпаны кровью их соседей.
В подземной темноте Шолл смотрел на них и ждал, что они станут приближаться, но они все-таки не приблизились.

Подъем занял у Шолла меньше времени, чем спуск. Тогда его пугало место, в которое он направлялся, — теперь он страстно желал выбраться.
Он взбегал по лестнице и останавливался через каждые несколько футов, чтобы перевести дыхание. Всякий раз он оборачивался, и даже после всего увиденного и сделанного ряды молчаливых лиц, следовавших за ним, заставляли сжиматься его желудок. Запачканные кровью вампиры в повседневной одежде — почетный караул. Они аккуратно соблюдали дистанцию, безмолвно следовали за Шоллом, чтобы убедиться, что он уходит.
Они проводили Шолла до самого входа на станцию, столпившись внутри помещения. Они наблюдали за тем, как Шолл выбирался в сумерки раннего вечера. Шолл широко шагал, словно даже этот исчезающий свет придавал ему сил. Существа за его спиной периодически прикасались друг к другу; их неосмысленное общественное поведение ничем не напоминало поведение людей.
Шолл, измученный, остановился на перекрестке вблизи станции. Имаго больше не преследовали его, и хищные зеркала не вернулись. Перекресток был пуст.
Содрогаясь, Шолл поглядел назад, на станцию. Он потер лоб жестом человека, который только что проснулся. Широкие глаза вампиров смотрели в ожидании, когда же он наконец уйдет. Они ненавидели его в своем мраке. Шоллу сделалось легче. Он вошел туда  и вышел оттуда.  Он спустился вниз и вернулся наверх, обладая тем, что ему было нужно: знанием. Он знал, куда должен идти.
Он раскинул руки, как пугало, и сделал, пошатываясь, несколько шагов в том направлении, откуда только что пришел, назад, к вампирам, ринулся к ним, как взрослый, желающий в шутку напугать ребенка. Они рассыпались в мгновение ока. Шолл спугнул их и рассмеялся, когда они спрятались, выждал несколько секунд, дождался появления одной-двух голов и повторил свою забаву, заставив их вновь исчезнуть.
После двух актов этой нелепой игры Шолла отвлекла усталость; он пересек перекресток, подошел к руинам здания конторы, занимавшейся продажей недвижимости, и тяжело присел в их тени. Несколько секунд он не слышал ничего, кроме собственного дыхания. Он сжался в комок, стараясь вернуть себе силу. Он не мог думать о том, что еще придется сделать.
Треск скорострельного оружия пробудил его от внезапно сковавшего сна. Он поднялся и обернулся. С боковой улицы вырвался джип и подъехал к станции. Сидевшая за рулем женщина не стала выключать двигатель. Двое солдат из Хита мчались в сторону Шолла. Невдалеке от машины перед станцией «Хэмпстед» стояли, поддерживая друг друга, еще трое и поливали огнем вход в подземку. Пули дробили облицовочные плитки, кирпичи и корежили края металлической решетки.
Изнутри доносился вой: вампиры получали раны, возможно, умирали. Они появлялись поодиночке и парами, изрешеченные пулями, покрытые кровью. Они двигались, как рептилии, пытаясь приблизиться к напавшим на них людям, и удерживал их только интенсивный огонь. Их лица были неподвижны, руки скрючены наподобие жестких клешней, даже когда они придерживали внутренности, вывалившиеся в результате бешеного нападения. Несмотря на раны, они окружили солдат с явно убийственными намерениями. Люди медленно отступали в сторону Шолла. Они заботились о том, чтобы не перезаряжать автоматы одновременно, чтобы не возник момент, когда огонь не будет сдерживать вампиров. Солдаты отступали в ужасе. Они не смогут долго держать вампиров на расстоянии. И они знали, что произойдет, если их усилия окажутся тщетными.
Двое солдат, пригнувшись, бежали к Шоллу. Их научили уворачиваться от пуль; не пули должны убить их в этом месте. Они вытянули вперед руки и крикнули Шоллу, чтобы тот подошел к ним. Он рухнул в их руки, ободренный их появлением, позволил им протащить себя и бросить на заднее сиденье. Затем они сами впрыгнули в машину; при этом они неуклюже разместились на коленях друг у друга, отвоевывая для себя место, и закричали: «Едем, едем, едем!» Джип взревел и рванул вперед.
Шолл смеялся. На протяжении многих ярдов вампиры преследовали машину, их топот был слышен, они двигались в кильватере. Но водительница оказалась виртуозом, и вампиры начали медленно отставать. Шолл ощущал своего рода потрясение, но его эйфория вовсе не казалась ему ненормальной. Солдаты приехали за ним. Они вернулись и ждали.
Он откинулся назад и стал прислушиваться к солдатам, а джип тем временем со свистом несся на север, к безопасности открытого пространства. «Черт, я же ясно тебе говорил». — «Ты видел? Да?» — «Нельзя было приближаться, они перетрусили».
Шолл увидел верхушки деревьев и почувствовал, что характер поверхности под колесами изменился. Они ехали по земле, по траве, близ воды, на прохладном открытом воздухе, и солдаты вернулись за ним.

6

Они не тронули тебя. Ты пришел в наше гнездо, и они тебя не тронули. Я не понимаю.
Когда они оттащили меня от тебя, я был ошеломлен, пока не вспомнил со страхом, лежа в непроглядной тьме на своем ложе, в безопасности, которую они мне дали, что я тебе сказал. Мне было стыдно, мне и сейчас стыдно, но никто из моего племени так и не упрекнул меня в том, что я был не прав.
Что можешь ты сделать?  Что можешь сделать ты, безумец, который пришел сюда, спустился сюда, в наши глубины? Ты не можешь тронуть Рыбу Зеркала. Как можешь ты причинить ей зло? Или я поступил неправильно?
Почему они не тронули тебя?
Я был в темноте, на дне мира, вместе с другими ничто в нашем гнезде, пока мы не услышали тебя. Мы почувствовали  тебя. Ты спускался. Мы почувствовали, что ты спускаешься, и вышли встретить тебя, и я жаждал подчинить тебя нам. Я не потерплю таких, как ты. Я не позволю ни единому из вас жить после того, что ты сделал. Когда ты пришел, я не был удивлен или поражен тем, что ты, наверное, считаешь своим мужеством, опасными беспорядочными блужданиями животного с отключенными инстинктами. Я ждал. Но тебя не тронули.
Ты все приходил и приходил в наше неосвещенное жилище. И они не трогали тебя.
Я был вынужден наблюдать. Я не был к этому готов. Я был как беззубая шестерня, вращался внутри механизма, но не схватывал,  не координировал. Они не тронули тебя, и это стало для меня вызовом. Раз за разом я спрашивал у них: почему. Чуть слышным шепотом, на нашем родном языке, на твоем языке, и кого бы из родичей я ни спрашивал, ответом были слабые молчаливые увертки.
Они не говорили мне — почему, так как я должен был знать — почему.
Долгое время я думал, что не могу тронуть тебя, как не могли они. А потом ты добрался до нашего подземелья и стал грубо на нас набрасываться. (Чего ты добивался? Что рассчитывал найти?) Я чувствовал, как энергия направляет меня, энергия, более всего похожая на ту, что пришла ко мне, когда я увидел разбитое зеркало, и на страх перед существом, которое издевалось надо мной, и я знал, что дело не в том, что мы не можем тебя тронуть, а в том, что они на это не пойдут,  а я — пойду. 
Им это не понравилось. Они не останавливали меня, но им это не нравилось, они взволнованно наблюдали, но я был слишком рассержен, чтобы не вмешаться, когда ты явился сюда, как будто тебя не ждала здесь смерть.
Подлую штуку ты со мной сыграл, когда ослепил меня и искалечил эту жуткую голову, которую я ношу, в которой я заключен. Я был не унижен, я не такой, как ты, и твоя краткая и случайная победа ровно ничего не значит, меньше чем ничего, значит меньше, чем воздух. Я не был унижен, но я боялся, причем не тебя (что бы ты сделал, разве что убил бы меня, а что в этом нового?), а моих сородичей, и не их даже, а внезапно возникшего факта,  того факта, что они не тронули тебя.
Они смотрели, как я держал тебя, как мои пальцы смыкались на твоем горле, но не присоединились ко мне. Они только ждали, пока ты уйдешь. Это было неприятно.
Я не могу проанализировать выражение твоего лица, когда я сообщил тебе то, что ты хотел узнать. Много раз я вспоминал его. Я его видел, я обдумывал его. Я воспроизводил его и заставлял моих сородичей имитировать его, чтобы я смог вновь его увидеть. Оно было крайне неясно для меня. Я не знаю, что ты думаешь. Твое лицо — по-видимому, оно выражало удовольствие, но — может быть, и ужас тоже? Страх, конечно (он всегда присутствует, когда я вижу, как ты что-то чувствуешь), но я убежден, что я видел и ужас.
Что ты будешь делать? Я задаюсь вопросом, что ты станешь делать.
Я все еще хочу дознаться, почему они не тронули тебя, а я тронул.

Мы совсем немного времени были вместе, и все это время я ненавидел тебя, но я хочу, чтобы ты опять оказался здесь. Я попытаюсь выяснить, почему они тебя не тронули.
Иногда я представляю себе, кого из моих сородичей ты бы тронул. 
Если бы я открыл тебе доступ к ним, тронули бы они тебя? Твоя шкура — барьер? Если я это им обеспечу — потому что я твою шкуру трону, — тронут ли они твою голую сущность? Тронут ли они твои внутренности — те хрупкие, пульсирующие сущности, что составляют тебя?
Но ты этого не перенесешь, и я, хотя и ненавижу тебя, действительно не хочу выходить за рамки. Поэтому я оставлю тебя целым и буду продолжать задавать мой вопрос. Один из моих скажет мне, непременно когда-нибудь скажет мне. Почему они не притронутся.

Они не ускользают от меня. Я наблюдал и прислушивался, ожидая какого бы то ни было знака. Когда я смог понять, когда я увидел,  как это происходит, но они не ускользают от меня.
Поскольку ты пришел сюда, и они не тронули тебя, а я тронул, я пошел дальше и дальше. Я чувствую, как что-то закрывается. Оно закрывается вокруг меня. Я стал частью чего-то, как я думал, но я чувствую, как соединявшие меня мосты рушатся один за другим. Я все больше чувствую себя самим собой, все больше внутри себя, частью себя, больше чем когда-либо заключенным в оболочку из моей кожи. Мой свет был частицей созвездия. И в медленном вращении я наблюдал за тем, как гаснут звезды, пока не оказался один в моей вселенной, и я испуган.
Они все еще рядом со мной, они со мной, мои соплеменники, мои другие, но связь пропала, и я один. Я думал, что это, должно быть, они. Я наблюдал, чтобы увидеть, как они будут судить меня, наказывать меня за мой скверно обдуманный, наглый ответ тебе. Они должны были изгнать меня, думал я, но они не стали этого делать. Они не отпали от меня, они оставались такими же, какими были всегда, и телесно я по-прежнему часть этого сообщества. Мы обращаемся и разговариваем друг с другом так же, как и прежде.
Это не они закрылись, а я. Я отрезал себя. Я один, и я одинок. Пугает меня не то, что я стал одинок сейчас, но то, что я заглянул внутрь и увидел, что я уже есть. Как долго это происходит?
Итак. Итак, итак. Что же это такое? Как долго это происходит?
Меня заполняют обрывки твоей слабоумной культуры. Не вовремя. Если честно, то во всякое время. Меня возмущают мои эмоции — которые стоят этого названия, они — не те мелкие пузыри прихотей, что вы называете чувствами. Я возмущен тем, что мои эмоции напоминают мне обломки твоих  развлечений или твоих экстравагантных вторжений.
Я продолжаю думать, что я был один. Что я не был частью всего этого. Они не отступились от меня, но я не думаю, что смогу вновь войти в их ряды. Я боюсь того, насколько одиноким я стану.

Выход есть. Вниз, туда, где лежат холодные рельсы. Я вышел оттуда же, откуда в свое время вышли маленькие серые мыши — настолько грязные, что напоминали ожившие комки пыли. Их захватили зеркальные существа. Я привык к темноте, она похожа на нечто материальное. Я постукивал по стенам и рельсам своей тростью, чтобы убедиться в том, что на моем пути нет ничего — ни застрявшего поезда, ни тел, ни упавших кирпичей.
Я шел на север по железнодорожным путям. Очень медленно, как если бы я хотел покинуть город.
Меня не будет некоторое время, сказал я, и я посмотрю, что во мне есть такого, что закрыло двери. Когда я принял решение, лежа на краю платформы, в темноте под Хэмпстедом, я начал обдумывать, каким образом устроить мой уход, и когда встал этот вопрос, волна ужаса захлестнула меня, ужаса, вызванного тем, что я не знал ответа. Тем, что такой вопрос возник.
Что я знаю? Куда я пойду? Буду я один? И как долго я был один?

Я исчезну на некоторое время. Я часто думаю о тебе. О твоем ружье и фонаре, о твоем очевидном страхе, когда ты вперся к нам. О вопросах, которые ты задавал и которые не могли принести тебе добра, и на которые я самонадеянно тебе ответил. Я ненавидел тебя тогда и ненавижу сейчас, но я помню тебя. Почему бы им не тронуть тебя?

7

Когда Шолл вернулся в Хит и вновь присоединился к лагерю, праздничное, радостное настроение легко захватило его. Подъехав, он увидел, что солдаты выстроились по обе стороны джипа и ждут. Пока автомобиль трясся среди деревьев, они веселились. Шолл видел, как их офицер сжал кулаки с неподдельной и невероятной страстью.
Они веселились в эту ночь, включив на полную громкость свои дешевые стереомагнитофоны, и превращали землю в грязь, танцуя, и Шолл веселился вместе с ними, воспламененный их энтузиазмом. Однако, к его удовольствию, присутствовал и парадокс, о котором он узнал. Он был искренне рад, что солдаты появились, что их послали на выручку. Он считал, что он один, а они следовали за ним, держась вне поля его зрения, наблюдали, как он пересекал перекресток, как входил в логово вампиров. Они послали в лагерь сообщение о том, что увидели, и остались ждать — все те часы, что прошли до возвращения Шолла, а затем рисковали жизнью, чтобы вызволить его, потому что видели, что он делал.
Солдаты действовали умело. Шолл не знал, что они следили за ним, что он находился в поле их зрения все время, что шел к перекрестку. Командир подразделения был слишком умным и слишком осторожным человеком, чтобы вверяться незнакомцам, как бы они ни рассуждали. Но Шолл сообщил кое-что, и хотя он не получил полномочий, на которые рассчитывал, но это кое-что  смутило офицера. И он послал за Шоллом солдат, чтобы узнать. А когда солдаты увидели, на что он способен, то вмешались, превозмогая собственный ужас, чтобы его спасти.
Но, конечно же, они не спасли его. Ему не грозила опасность — в отличие от них. И Шоллу открылось, что его одинокая — как он полагал — вылазка доказала ему: он может,  а ведь он вовсе не был уверен. Он не хотел испытания, просто у него не было выбора. А сейчас, когда он убедился, что не нуждается в солдатах, они хотели, чтобы он был с ними.
Что — теперь он отвергнет их? Конечно, нет.
Рассеянно вращаясь на носках с кружкой пива и сандвичем в руках в танце с какой-то женщиной, Шолл обдумывал то, что ему еще предстояло сделать. Он понимал, что не знает всего, с чем ему придется столкнуться. Последние лондонцы, мародеры, не говоря уже об имаго. И, возможно, то, что хранило его (что бы это ни было), ослабеет. Возможно, будут другие имаго, которых ему еще не доводилось видеть и которые прикоснутся к нему.
Были и другие соображения, другие резоны, заставлявшие Шолла чувствовать, что ему понадобится участие товарищей, но они были очень неясными, их трудно было сформулировать, и он не мог глубоко их проанализировать. А вокруг он слышал разговоры о себе.
мерзавец пошел на них, и они убежали! 
он не был испуган, это  они были испуганы! 
не тронули его 
дьявол прямо мимо них 
они его не тронули… 
Шолл знал, что, в глазах солдат, происходило с ним, он видел трансформацию. Они старались не смотреть. Они смотрели на него искоса, но он видел выражения их лиц. Они ревновали; некоторые — так сильно, что ревность сделалась их единственным чувством. Но во многих из них страх был еще сильнее.
Ему это не нравилось, и его слова и скверный танец становились тем более небрежными, но он знал, что не сумеет вытравить в солдатах их чувство, оно слишком бесформенно и невыразимо словами (они будут все отрицать, если дело дойдет до объяснений). А кроме того, оно было ему нужно. Он на это чувство рассчитывал. Но от этого иметь с ним дело не становилось приятнее.

Теперь Шолл был в состоянии командовать армейским подразделением; солдаты станут подчиняться ему. Он понимал, что не должен рассказывать им слишком много, что несказанное и тайное важно для управления, но неловкость, которую он ощущал от их почти не скрываемого почтения, делала его словоохотливым.
Он сообщил командиру, что они пойдут на юг, достаточно громко, чтобы услышали солдаты. Его слова прозвучали лишь как предложение — у офицера оставалась возможность внести коррективы. Шолл делал вид, что считает себя всего лишь советником. И все подыгрывали ему.
Они никогда не спрашивали, откуда Шоллу известно, куда следует двигаться. Он спускался в подземный мир, вышел оттуда окровавленный и вооруженный знанием. Его корежило от этой театральности.
Он никогда открыто не объявлял стоявшие перед ними цели, но благодаря неумолимым слухам меньше чем через день стало ясно, что все солдаты частично понимают, обладают зачатками сведений о том, куда они перемещаются и для чего. Они знали, что их что-то ждет, что они идут, как партизаны, за этой вещью. Шолл не пытался узнать их мнение о том, что они должны найти. Ему достаточно было их энтузиазма. Он заставлял их действовать — и это кружило им головы.
Они знали, что предстоявшая вылазка смертельно опасна, что некоторым, вероятно, предстоит умереть. Они направлялись в кошмарный центр Лондона, на городские улицы. Выход был назначен на раннее утро, и Шолл был бы доволен, если бы к наступлению темноты им удалось добраться до Кэмден-тауна, расположенного всего в двух милях к югу. Это составит полпути. На следующий день — такой же переход, и до темноты они достигнут цели. Таков был план.
Солдаты должны быть надежны — почти все, но процесс отбора был сложен. В миссии было слишком много добровольцев, а мужчины и женщины, которых оставили для поддержания порядка в лагере и помощи беженцам, очень сердились и не желали слушать успокоительную чушь о том, что это-де и есть самая важная работа. Но в конце концов группа была сформирована; Шолл при этом оставался в стороне. Три машины, по шестеро солдат в каждой. Несколько стационарных пулеметов, ракетница, известное число гранат. Шолл во главе отряда из двенадцати солдат и четырех женщин. Большинство из них — профессиональные военные, остальные — молоды и разъярены. Это было элитное соединение. Экипированное бронежилетами и оружием, имевшимся в распоряжении подразделения. Какое-то неопределимое чувство заставило Шолла принять решение, что он не станет узнавать их имена.
Джипы, продираясь сквозь деревья, выехали в шесть утра; весь лагерь провожал их. Шолл внимательно и ненавязчиво наблюдал за всем: почти никто из провожавших не устраивал долгих прощаний. Они коротко обнимались со своими друзьями и любовницами, как будто отправлялись не более чем в оперативный разведывательный рейд.
Когда пришел черед Шолла прощаться, он оглядел грязную поляну, где солдаты стирали и готовили еду, где расположились неопрятные палатки, беженцы и непрофессиональные обученные солдаты. Все смотрели на него. Он медленно поднял руку, стараясь разглядеть каждое лицо. Вы меня больше не увидите,  думал он. И видел, что люди об этом знают.

В первый день Шолл убедился, что сопровождение ему необходимо. Путь, который они избрали, опасен. Другие варианты были еще хуже: под Примроуз-хилл беспрерывно рылся, как червяк, какой-то огромный имаго, Кентиш-таун представлял собой выжженную пустошь с руинами сгоревших домов, которые бесконечно продолжали тлеть благодаря какому-то тайному процессу поджогов, проходившему между зеркалами. А вот Кэмден, куда солдатам надлежало попасть, был обителью апокалиптических персонажей, самых темных акционеров мертвого рынка, наименее политизированных из его отребьев. Они превратили в фетиш свою брутальность, преувеличивали свою проницательность. Они носили диковинные прически и называли друг друга насмешливыми именами из «Безумного Макса-2».
Атмосфера сделалась заметно напряженнее, когда отряд Шолла вошел в город. Небольшой кортеж джипов медленно продвигался вперед, а по бокам его шагали пешие охранники; они кратко обменивались сведениями и наблюдали за верхними окнами. У отряда ушло несколько часов на продвижение по тесным улицам. Солдаты исследовали каждый значительный перекресток, изучили и нейтрализовали любое возможное убежище. Дважды они видели имаго. Одно из существ моментально приобрело облик, напоминающий птичью стаю; другое представляло собой сверкающую мишень на асфальте. Псевдостая наблюдала за солдатами с одного из концов большой дуги, после чего имаго удалилось детской неуклюжей походкой. Второй имаго окружил их (а они аккуратно перемещались, стараясь отыскать место, с которого могли бы явственно его разглядеть) и приближался движениями хищника. Шолл собрал все свои силы, всю свою ожесточенность, чтобы сделать шаг и оказаться на его пути. Однако цель была видна идеально. Офицер взорвал участок дороги, где проявилась эта тварь, и она растворилась, к его облегчению.
Они въехали в Кэмден, готовые к проявлениям тревоги среди людей. На протяжении многих ярдов солдаты демонстрировали друг другу свою готовность. И вот с удручающей предсказуемостью кэмденская банда бросилась к ним из-под моста через канал. Солдаты встретили бандитов прицельным огнем. Шолл, находившийся в головном джипе, видел все подробности короткой схватки. Толпа подонков общества стреляла из самострелов и дробовиков, но солдаты покончили с ней без усилий.
Когда несколько ублюдков свалились, остальные прекратили сопротивление и побежали. Они спустились с моста на поджидавшие баржи, которые отплыли настолько невозмутимо, что солдаты забросали их гранатами почти играючи. Когда две баржи были уничтожены, командир озабоченно посмотрел на небо, проверяя, нет ли там голубков или других воздушных имаго, и резко, перекрикивая гибнущих беглецов, отдал солдатам приказ прекратить стычку и двигаться дальше. Шолл не сомневался, что жалость двигала им в той же мере, что и необходимость спешить.
Перестрелка была настолько односторонней, что Шолл удивился, ощутив прилив адреналина. И солдаты тяжело, натужно дышали: за последние недели они видели немало стычек и несчастий, но редко сталкивались с действиями, направленными против их товарищей. Уже наступил вечер, когда они доехали до конца Кэмден-Хай-стрит и расположились на ночлег. Они разбили лагерь на бетонном переднем дворе здания собора на Краундейл-роуд.
С тех пор, как солдаты уволокли Шолла от станции метро «Хэмпстед» и молчаливо признали его своим командиром, прошло несколько дней. Были торжества и приготовления, и вот теперь настала последняя ночь, которую они проведут вместе. Шолл это знал и мог только догадываться, кто еще знает об этом.
Они разожгли костер. Шолл поворошил в нем палкой, следя за искрами.
Когда огонь догорел и ужин подошел к концу, Шолл предложил своим людям рассказывать. У каждого была в запасе история в нужном ему роде: что было перед началом войны, когда все стало меняться, какими были страшные новости. Когда отражения сделались не теми.
Один человек заговорил, перемежая слова сигаретными затяжками.
— Самое начало, — произнес он. — Я знал, когда пришло начало. Ты думаешь о чем-нибудь таком, о каком-то безумстве, начинаешь думать, что сошел с ума, начинаешь изобретать объяснения, но я с самого начала знал, что это мир сбился с дороги, а не я. Мое лицо было покрыто пеной для бритья. Я начал смывать ее,  а когда поднял глаза, то мое отражение ожидало  меня. Оно совсем не отводило глаза. Оно отложило бритву в сторону. Под пеной у него выступила кровь, и оно таращилось на меня. Я даже не посмотрел, есть ли кровь на щеке у меня. Я понимал, что оно — это уже не я.
— Я слышала звуки, — заговорила одна из женщин. — Оно по-прежнему изображало меня, но я слышала звуки. Они исходили из зеркала, которым я пользовалась для наложения макияжа. Я не могу поверить. Я не верю тому, что слышу. Двигаясь медленно, я прислушалась. Очень, очень долго не было слышно ничего. А потом откуда-то издалека, как будто из дальнего конца длинного коридора, я услышала сопровождаемый эхо звук: там натачивали нож.
Еще один человек как-то утром стоял, неодетый, перед зеркалом и вдруг обнаружил у себя эрекцию. В истории другого отражение плюнуло в него, и слюна стала стекать не с той стороны стекла. И речь не всегда шла о собственных отражениях людей. Одна женщина рассказала (ее голос все еще прерывался при воспоминании), как она долго, не веря своим глазам, смотрела на стоявшее рядом с ее мужем зеркало и на него самого, и увидела, как его отражение встретилось с ней взглядом — не с ее отражением, а с ней самой. И оно шептало: «Сука, сука, сука», а ее муж читал газету, время от времени поднимая глаза и улыбаясь.
Наконец они спросили Шолла, что же видел он, откуда ему что-то известно. Он покачал головой.
— Ничего, — ответил он. — Ничего не изменилось. Оно никогда не выходило из подчинения. Просто я в один прекрасный день проснулся, а оно исчезло.

Очень скоро исчезли все отражения. Одни выбрались в формах, принятых при последнем подражании, другие оказались гибридами, но все они выбрались, и по ту сторону зеркал не осталось ничего видимого.

Второй день прошел легче, чем первый. Отряд двигался короткими перебежками: до Шолла дошли слухи о том, что происходило на станции «Юстон». Чтобы избежать неприятностей, солдаты направились туда, где клином соединялись Сент-Панкрас и Кингз-Кросс. В этом районе, который в прошлом считался нездоровым, скопилось на удивление много людей. Они составили небольшую коммуну, человек пятьдесят; жили вместе в помещении, ранее служившем товарным складом вокзала Кингз-Кросс Шолл знал, что были и еще люди — они расположились у разветвляющихся путей за зданием вокзала: среди груд кирпича и хозяйственных построек, среди сорной травы в этой открытой зоне города возник палаточный городок.
Солдаты коротко поговорили с жителями, выменяли банки с прохладительными напитками и алкоголем на подписанные ими вручную бумажки, которые использовали вместо наличных денег. Местные жители нервничали, но не боялись. На скрещении Панкрас-роуд и Йорк-уэй присутствовало что-то, что не нравилось имаго, и потому эта зона оставалась относительно чистой. Шолл глубоко вздохнул; ему хотелось бы остаться здесь.
Местные жители сообщили, что среди них есть пришельцы из Клеркенвелла. Эти мужчины и женщины весьма склонны следовать за мистиками, в окрестностях обретается одна такая группа, и солдатам не мешало бы быть повнимательнее. Они рулили на юг, двигаясь осторожно, исполненные решимости не расслабляться, и наконец достигли ступеней Брауншвейгского центра. Там они прождали два часа, но представители культа, о котором их предупреждали, так и не появились.
Солдаты готовились. Теперь, приблизившись к цели, они утратили решимость, им было страшно идти вперед, завершить свою миссию. Шолл помимо своей воли непрерывно думал о существе, которое указало ему, куда направляться. Он не понимал, почему только оно прикоснулось к нему.
Шолл и его команда ждали, прокручивая в памяти подробности пройденного пути, а когда задерживаться дольше стало уже невозможно — двинулись вперед. Мимо выкорчеванных деревьев на Рассел-сквер, вниз по Бедфорд-плейс, через пристанище статуй, которые имаго натащили со всего города и расставили равномерно, изменив черты их лиц и контуры; здесь были, например, истерически смеющийся Нельсон, перенесенный с вершины колонны и мочащийся на «Бомбардировщика» Харриса. Затем они свернули направо и направились к своей цели.

8

Я не думал, что зайду так далеко. Хотя верно ли это? Так ли?
Я думал — полагаю, что думал, — что отошел достаточно, чтобы удалиться от моих соплеменников, которые знают и знали меня, найти других, увидеть вещи, возникшие в этом изменившем облик городе, на его окраинах, и постичь их смысл. Всего. И быть опять внутри, раскрыть свои двери. И повсюду я видел своих, во всех формах, ничто, таких же, как я, ничто, заключенных в навязанных им обличьях, других имаго в чем угодно. Право же, не очень-то справедливо, что мы, выстоявшие, обладающие нашей силой, первыми вступившие в войну, выигрываем меньше, чем те, кто слабее нас.
Это как с Рыбой Зеркала. Сейчас она во главе, но она слабее, по моему мнению, чем мы, выстоявшие.
Куда ни пойду, я оказываюсь среди своих. Я вижу и тебя.  В углах, где ты суетливо прячешься, где мы еще не встретили тебя и не уничтожили. Я испытываю неизменную ненависть. Но сейчас я не знаю, где ее границы, где нахожусь я сам, где находится эта ненависть и с чего я начну.
Я обнаружил, что не желаю родового сообщества. Я хочу быть один, я хочу быть один.
Рельсы вывели меня из глубинного мира в открытый большому небу плоский город, в кольцо Лондона, где расползлись приземистые и неуклюжие здания. Это похоже не на город, а на случайный пейзаж, не на пригород, а на место какой-то катастрофы, на разбросанные по холмам обломки. Я продолжал идти. Я — продолжал — идти.
В небе позади меня стоит дым, поднимающийся из сердца города. Здесь тыльные части домов, выходящие к моей железнодорожной линии; там синагоги и пакгаузы, кладбища и все такое, все это казалось лишь на мгновение опустевшим, будто каждый, да, все вы просто вышли на секунду (во многих домах горел холодный свет, уж не знаю, как это). Там, где я вижу вас сейчас, не ваше место, вы — такие же чужаки, как и я.  Вы прокрадываетесь. Это уже не ваши дома, вы не умеете в них находиться. Вы предпочитаете прятаться в цокольных этажах, в подвалах, в заброшенных кинотеатрах за порванными афишами, потому что тогда вы знаете, что прячетесь.  От меня.
Никто из нас больше не знает, что делать с городом.
Я подхожу к концу железнодорожной линии. Темно, и Лондон погрузился в ночь. Леса. Здесь леса.
Дальше на север, босиком по гудроновой дороге. Мимо открытых дверей машин, спящих, как кошки. Деревья желают запеленать меня. На самой большой дороге — в зеленый саван (а чего я ищу?). Леса вдоль обочин. Заброшенные школы и спортивные площадки, и деревья сплетаются между собой, но не для того, чтобы преградить мне путь, а как бы играя.
Луна высоко. Я слышу, как на юге резвятся мои соплеменники. Как киты. Я слышу их, но не вижу, и от этого легче.
В этой зелени есть тропы. Я следую по ним, деревья раздвигаются, чтобы открыть для меня тайну, я вижу ее и знаю, что именно я ищу.

Мы никогда не знали в точности (или это мне не говорили), что же произошло, как мы освободились. Рыба Зеркала была во главе. Это ее гений высвободил нас, а не только горстка неудачливых перебежчиков, которым пришлось быть шпионами и которые теперь остаются напоминаниями.
Свет падает так, как свет падал всегда. Он отражается от того, к чему прикоснется. Но когда он касается жестче, там, где его целостность крепче, еще крепче, ключ поворачивается, пока не возникает блеск, свет преображается и образует дверь.
Проталкиваться сквозь зеркало — это было что-то, наслаждение, которое нельзя вообразить. Все «ничто» так говорят. Полное ощущение. Нечто очень цельное. Но отражает не зеркало: амальгама. Именно там пребывали имаго. В амальгаме. Проход сквозь зеркало был движением односторонним: проходя, мы разбили стекло. Когда явились, мы осыпали тех, чьи образы были нашей тюрьмой, острыми осколками, — они истекали кровью и кричали, когда мы прикасались к ним.
Когда мы, воодушевленные борьбой за освобождение, подняли глаза, обернулись, то увидели, что дверь закрыта — лишь стеклянная кромка с тонким слоем серебра осталась от того, что прежде было зеркалом.
Сейчас же все зеркала — открытые двери, постоянно. Имаго, те из них, кто не заключен в ваших телах, могут проходить сквозь стекло без вреда для него и для себя, они могут скользить в амальгаму. Но не мы. Если мы толкнемся в амальгаму, то разрушим ее.
Существуют другие проходы. Зеркала, не закрытые от нас покровом стекла; но их нелегко найти. Листы хрома или алюминия, прессованные, отшлифованные, не искаженные потертостями, — вот ворота, где амальгама соприкасается с открытым воздухом. Я не знаю, где они находятся.
Однако, ступая по этому малому холму, я знаю, зачем я сюда пришел. Я нашел это место, чтобы получить возможность попасть домой.
Луна поднимается над лежащим передо мной небольшим прудом, а пруд абсолютно, неестественно неподвижен. Я почти боюсь дышать (но должен, коль скоро я заключен в этом теле). Деревья, которые привели меня сюда, окружают водоем, открывают его мне, и я знаю, что в дни, предшествовавшие войне, я взглянул бы вниз и увидел бы близнеца каждого из этих деревьев. И сейчас я гляжу вниз, воображая это, и вижу воду, а она неподвижна, освещена луной и абсолютно чиста. Она — как маленькое божество.
Я хочу оказаться дома. Цепи рабства разорваны, ничто не отделяет другую сторону. Теперь она — неоткрытый, совершенно неизведанный континент. Какие формы он может принять? После столетий пересмешнической топографии амальгама освобождена. Он сейчас может иметь любой облик, и мысль об этом приводит меня в нетерпение. Он может быть чем угодно.  Я отчаянно вглядываюсь, всматриваюсь в темный проход, в воду, и клянусь, что могу видеть насквозь, через затемняющий покров, другую сторону, и я клянусь,  что вижу деревья.
Если я буду мягким, если я буду проворным, если никакой ветер не разрушит эту совершенную амальгаму, то я смогу пройти, смогу отправиться домой. Мой переход разрушит амальгаму, но я буду там. Мне требуется время, или пространство, или что-то еще, чтобы понять, почему я больше не хочу оставаться с моим родом имаго. Я пойду туда, где он не скован, где он может быть полностью другим.
Босиком я сбегаю вниз по поросшему травой, поросшему кустарником склону, поднимаю ноги, чтобы не набросать грязи или сухих веток в воду, чтобы не испортить ее, испортить ее только собой, я бегу и подпрыгиваю. Я владею собой. Я спокоен, и сейчас, спускаясь, когда вода, когда амальгама приближается ко мне, я могу видеть сквозь нее, могу смутно видеть сквозь нее, вижу то, что — клянусь — представляет собой растущий кратер земли и травы, деревья, луну и облака, все, что окружает меня здесь, все, кроме меня. Я падаю в амальгаму, но никто не падает в меня.

9

Солдаты должны были атаковать после полуночи. Они все еще не знали, что намеревался предпринять Шолл. Им было известно только то, что у него есть план и что они должны провести Шолла внутрь. Шолл понимал, что не может очень уж тщательно обдумывать это, размышлять над тем, чем же занимаются эти мужчины и женщины; важна их вера и то, что они готовы сделать для него, так и не узнав его истории.
Часы, предшествовавшие началу активных действий, Шолл провел в беседе с офицером. Он заявил собеседнику, что тот не обязан приезжать и приводить подчиненные ему силы. Шолл готов идти, а солдаты могли его подождать. И он говорил не лукавя: он испытал бы искреннее облегчение, если бы его товарищи остались на своем месте, не согласились бы сделать хоть шаг вместе с ним. Но его не удивил отказ офицера, и он принял этот отказ в равной степени покорно и печально.
Тем временем солдаты выполняли свою рутинную работу, как заведенные: проверяли и перепроверяли пристяжную амуницию, осматривали винтовки, а Шолл стоял в темноте помещения, где они ожидали и приглядывались издалека к своей цели. Он не знал этики и правил, царивших в этой местности, и подозревал, что они непостижимы. И все же он понимал определенную логику Рыбы Зеркала, действовавшую при выборе убежища, и понимание не убеждало его в ошибочности этой логики.
Это могло быть неким невротическим, мазохистским удовольствием — оказаться в окружении свидетельств вашей несвободы: бродить по коридорам, подобно машинам времени, где формы и цвета ваших тюремщиков тысячелетней давности простираются до сегодняшних, и ваше наслаждение порождается тем фактом, что вы прошли мимо них, запомнили их, но при этом были свободны. Создали жилище под оболочкой тюрьмы. Это горько, но это имело некоторый смысл.
Рыба Зеркала жила в Британском музее. В его сердце, как сказал Шоллу вампир. В окружении останков мужчин и женщин, в древности населявших обе Америки, Восток, Грецию и Египет. Предметов материальной культуры, которую имаго были вынуждены отображать, где бы она ни отражалась. Рыба Зеркала обитала в коридорах времени, в коридорах заключения, и она передвигалась по ним, вполне свободная.
Шолл не знал, что еще находится внутри. Возможно, и ничего. Не ощущалось движения на белых ступенях, на газоне перед фасадом здания. Ворота были распахнуты.
— Позвольте мне пойти одному, — прошептал Шолл, попавший под власть внезапного и неоспоримого убеждения.
Когда он выговорил эти слова достаточно громко, чтобы быть услышанным, они заспорили с ним — вначале почтительно, а затем с большим жаром.
Командир прокричал:
— Ты не можешь идти туда один!
В ответ Шолл прорычал, что пойдет туда, куда ему нужно, в одиночку или нет. Солдаты предъявили ему аргументы морального порядка — это не твоя гребаная драка, нам это нужно, ты нами не распоряжаешься,  — и ему оставалось только исполнять мессианскую роль, которую они ему отвели. Он начал говорить обиняками и намекнул на то, чего не мог высказать прямо. В его речи звучал праведный гнев. Он был доволен собой, своими действиями, испытывал гордость за то, что пытался их спасти. А когда он проревел, что пойдет один,  то воспользовался властью, которую они ему дали, и они были потрясены и безмолвны.
Шолл отошел от них, вышел через разбитую витрину магазина и в одиночестве остановился на улице, видимый со всех сторон и без оружия. Он демонстрировал солдатам, что только он может идти.
Стояла глубокая ночь. Луна серебрила человеческую фигуру. Шолл повернулся к своим товарищам, оставшимся в темноте магазина, и прошептал им что-то успокаивающее и теплое, по его замыслу, но на их лицах он читал только предательство. Вы не понимаете,  подумал он и поднял над головой руки жестом самого неопределенного, самого неуверенного благословения, после чего повернулся и быстро пошел прочь, пересек Рассел-стрит, прошел через ворота музея, вышел на подъездную аллею и миновал газон с обломками скульптур, запачканными краской. Он был на территории, уже внутри. Он быстро двинулся к ступеням, к открытым дверям, за которыми царила непроглядная тьма. Никогда прежде он не испытывал такого страха и такого возбуждения.
Ступив на нижние ступеньки, Шолл услышал за спиной чьи-то шаги по гравию. В ужасе он обернулся и закричал «Уходи!» еще до того, как увидел, кто следовал за ним. Это была большая часть солдат во главе с командиром. «Ты не войдешь туда один!» — кричал офицер, держа оружие так, что это могло означать и угрозу Шоллу, и его защиту.
Шолл побежал назад, навстречу ему. Его не удивило решение солдат, и ему стало стыдно. Они продолжали приближаться, и он увидел, что выражения их лиц изменились. Их глаза внезапно расширились; они взирали на то, что появлялось из недр музея. Шолл слышал, как что-то вырывается наружу за его спиной, но оборачиваться не стал. На нижних ступенях он споткнулся, остановился и протянул вперед руки, словно желая сдержать приливную волну. Но имаго ринулись мимо него, охваченные таким бешенством, какого он еще не видел, и обрушились на солдат.
Они имели колеблющийся, сотканный из света облик людей, тех, кто оставил след в истории, конгломерат образов их угнетенного положения. Это был вихрь людей с кремниевыми топорами, фараонов, самураев, шаманов Америки, финикийцев и византийцев, в шлемах, с непроницаемыми лицами, в чешуйчатых латах и саванах, украшенных ожерельями из зубов и золотом. Они вырвались наружу мстительным роем. Солдаты встретили их упорной и бессмысленной отвагой, их огонь отрывал куски плоти и крови, которые только сворачивались, формировались заново и возникали вновь. Тела имаго бесконечно крошились, но это были не вампиры, это были освобожденные обитатели зеркал, для которых плоть была средством маскировки.
Никто не мог ожидать такого. Это не походило ни на что, подвластное воображению. Было бы разумно, если бы солдаты переступили порог музея, считая, что у них есть хотя бы шанс на отступление. Когда имаго добрались до них, они стали кричать. «Стоять!» — завопил Шолл, но имаго его не послушались. Они лишь были согласны не трогать его. Они не обращали на него внимания и двигались дальше. Стоять! Стоять! 
Одного за другим солдат захватывали. После того, как пять-шесть из них погибли в крови или были вытолкнуты в пространство, которое схлопывалось в ничто, или застывали и исчезали, Шолл отвернулся. И не бессердечие заставило его хладнокровно подняться на крыльцо при том, что за его спиной продолжалась бойня. Увы, он не мог обернуться, не мог смотреть на то, чего не в силах остановить.
Он не был поражен, когда повернулся и увидел, что за ним явились солдаты. Его захлестнуло чувство вины. Почему ты допустил, чтобы, они пришли?  — твердило оно. — Компания? Защита? Жертва? 
Шолл яростно затряс головой, упорно стараясь не думать о том, что происходит. Он дрожал так, что едва мог стоять. Он толкнул полуоткрытую дверь музея и в то же мгновение услышал какой-то влажный визг, похоже, командира. Он замер на пороге музея. Я не знал,  говорил он про себя. Я сказал им не ходить.  Он был прав, когда не стал узнавать их имена.
На его лицо легли складки, когда он ступил в темноту, оставив позади пальбу и резвящихся имаго.

Идти в темноте было недалеко. Слышалось эхо его шагов, и извне доносились слабые звуки проходящей там борьбы. Он знал, где должна находиться Рыба Зеркала.
Он прошел налево, мимо Южной лестницы, вступил в украшенный колоннадой зал, где на стенах по-прежнему висели нетронутые таблички, указывающие в сторону туалетов и кафе. Шолл обнаружил, что кричит. Это здесь, он на месте, он готов встретиться лицом к лицу с господином имаго, с командующим, с Рыбой Зеркала. Он помедлил, стараясь сосредоточиться на своем плане. Перед ним был Читальный зал, и Шолл, после нескольких глубоких вдохов, переступил порог.
Читальный зал. Круглое помещение, некогда бывшее сердцем библиотеки Британского музея, а впоследствии ставшее ничего не значащим центром музея. Многие полки уже давно опустели; остались только призраки книг. Внушительных размеров зал освещался луной сквозь застекленную крышу, но не благодаря лунному свету Шолл различал каждый контур, каждую завитушку в интерьере зала. Зал оформляли тени, лежавшие поверх теней, и Шолл мог разглядеть его весь в темном свете, изливавшемся из подвешенной в центре зала сущности, в свете невидимом, но убеждающем, уходящем от определенности: не открывающий себя, дающий лишь намек на свои формы, контролирующий свою цилиндрическую форму с кошачьей, рыбьей легкостью. Тигр. Рыба Зеркала.

Пристальное, недружественное внимание медленно обратилось к Шоллу. Он почувствовал себя более определенно, когда существо стало изучать его. В большей степени собой. И рассердился на это вдумчивое оценивание.
Он не мог дышать.
Вы тронете меня? — думал он.
Достаточно. Это было все равно что пробиваться сквозь лед, но он заставлял себя двигаться дальше. Шаг — вопреки страху. Он ради этого пришел. Он не пришел безоружным, чтобы лишь поглазеть. У него был план.

10

Они должны были знать. Вне всяких сомнений, им должна была быть известна правда. Так это была игра? Или они не помнили обо мне?
Долгое время после пленения имаго их мир нимало не был похож на ваш. Только там, где была вода, вещи имели совершенно иной облик, в иных измерениях. Очень долгое время. Но имперская власть амальгамы, отражение земли оставляли другому миру все меньше и меньше возможности для сохранения его инаковости. Места эстетики имаго становились меньше и малочисленнее. Область подражаний ширилась.
Находились способы уменьшения вреда. Когда в Риме одна женщина опрокинула зеркало, должна ли была вся вселенная имаго закачаться, как непрочный корабль? Там, где один человек глядит в тридцать окон, должны ли тридцать имаго быть связанными? Решения были найдены. Стратегии существуют даже в заключении.
Пусть зеркала, сами амальгамы движутся, раскачиваются между мирами. Пусть они изгибают пространство, чтобы один имаго мог расколоться, но всегда соответствовать одному из вас. От причудливости до точности.
Произошло изменение правил: от полной свободы, где царили случайные, произвольные и исключительно жестокие наказания, до структурных ограничений и полного отсутствия свободы. Все это стало необходимым при имперской власти зеркал. Сейчас я это вижу. Я это понял. Раньше я не знал. Перед лицом бездумной динамики зеркала была найдена новая стратегия, и она дала миру имаго определенный облик.

Когда я проник внутрь, прорвался сквозь амальгаму, то бросился на крутые склоны. Я отчаянно крутился, опасаясь, что сила тяжести швырнет меня обратно и заставит раскачиваться в воде на другой стороне.
Я остановился и вдохнул воздух зеркала. Я содрогнулся.
Я пошел вверх по тропе, пораженный ощущением земли под собой, цветом ночного неба, видом деревьев. Я шел очень медленно. Меня страшило то, что я мог обнаружить. Я цеплялся ногами за землю, я прислушивался к ветру. Я вышел из леса и направился к городу под названием нодноЛ.

Правое здесь — левое, а левое — правое, так показывают надписи «угород етипутсУ» и «тен адохВ», но во всех остальных отношениях город тот же. Нет ни одной самой малой части мира, которая была бы вне опасности от зеркал, поэтому имаго в конце концов уступили и создали отражение.
Когда я пришел — когда вернулся,  хочу я сказать, хотя это не так, — то задержал дыхание. Казалось, что Лондон превратился в промокательную бумагу, и я иду сквозь нее.
Я бреду через Айлингтон (становится утомительным все время приводить его зеркальное название) и дальше, вдоль железнодорожных путей в сторону Кенсал-райз. Солнце восходит за моей спиной, не в той стороне неба. Я полагаю, что попал домой.
Это место больше походит на Лондон, чем Лондон нынешний: здесь нет изменений, нет проявлений имаго, нет признаков войны. Это место похоже на то, чем Лондон был. Нет пожаров. Есть только серый, безмолвный, заброшенный город, находящийся по ту сторону зеркала. Праздное подобие. Очень часто звук рождается только под моими ногами.
Все имаго, опьяненные свободой, ушли через открытые двери в поисках мщения и раскрепощения. Зеркальные существа исчезли. Здесь нет птиц, и никогда не было, только маленькие надкрылья из той материи, из которой состоят имаго, имитирующие птиц. Нет крыс. Нет бродячих собак, нет насекомых. Но, как ни странно, город не совсем пуст.
Я здесь не первый. Другие уже проделали этот путь. Я видел вспышки на углах улиц; иногда они поднимались по стволам отраженных деревьев. Их совсем немного, они то здесь, то там, мужчины и женщины дикого вида в изорванной шерстяной или меховой одежде, они бегут по улицам, но так, словно это не улицы. Не знаю, мятежные это имаго или уцелевшие люди. Некоторым вампирам слишком претит плотская оболочка, чтобы они оставались жить со своими сородичами, а любой человек увидит в этом месте святилище.
Это мои сограждане. Они напуганы — и я, наверное, тоже, — но здесь мы все в безопасности. Здесь нет ничего, что захотело бы убить нас. Я больше не несу угрозу. Мы можем ходить по этим пустынным, зеркальным улицам, узнавать излюбленные маршруты, как будто отпуская на свободу наши воспоминания. Мы можем смириться с одиночеством.

Зеркальное стекло лопнуло, разорвав на части мое лицо, когда «ничто» вырвались из амальгамы, но я реагировал очень быстро. Я встретил его, свое сердитое лицо. Оно не подавило меня и не лишило самообладания. Я вообще никогда не доверял этому образу.  Поэтому он и настиг меня там, где это произошло, в больничном туалете, возле моей палаты, предназначенной для меланхоликов и истериков.
Мы катались и душили друг друга в осколках, через которые он прошел. Мы боролись под писсуарами, распахивая настежь двери пустых кабинок. Хотя мы — то есть они, вампиры, — сильные и безжалостные убийцы, я справился, используя в качестве оружия длинные и острые осколки стекла. Я колол и резал, раня свои пальцы, чувствовал, как дрожат от усилий мои мускулы, но после долгих минут я лежал в луже, где было больше его крови, чем моей, голова моего doppelganger  была отрезана, он был мертв, а я — воодушевлен и напуган. Но — без отражения.
Впоследствии я пытался рассказать. Но я вышел оттуда, мокрый от крови, и мои былые приверженцы закричали об убийстве, а потом они увидели, что у меня нет в амальгаме ничего, и принялись кричать, что я стал монстром. Они назвали меня вампиром. Мои друзья.  Они смотрели на меня, окровавленного с головы до ног, на пустоту в зеркале в таком диком ужасе, что я побежал.
Я живу долго. Не знаю почему. Может быть, это наши имаго убивают нас. Даже обреченные на подражание. Может быть, их ненависть проникает сквозь стекло и медленно душит нас после того, как нам исполнится тридцать. Только я своего убил, вот и не умираю. Я живу годы и годы, не зная, чем я был, больше, чем когда-либо, боясь всех вас, злоба на вас, горький прилив  ее растет, и я одинок.
Я в первый раз нахожусь вне зеркала, но знаю наизусть все истории об имаго. Я вызывал их на рассказы. Шепотом, через стекло. Все они — о Венеции. Я жалею, что не был там. Все эти истории — о Желтом Императоре. Долгие годы я мыл полы и проводил дезинфекцию в каких угодно местах, так что у меня была возможность работать рядом со своими родичами в зеркалах и шептаться с ними, когда вас не было поблизости, когда закрывался магазин или прибывал поезд. Парадоксально, но эти места были безопасны. Никто не обращал на меня внимания настолько, чтобы заметить, что я не имею отражения.
Существуют стратегии: как сделать, чтобы тебя не видели, когда ты невидим, чтобы не иметь отражения. Манеры движения, маленькие танцы ухода. Им трудно обучиться, и мастер сразу узнает другого мастера. Когда я увидел ее, ту женщину на вокзале, то немедленно признал в ней свою новую сестру, ведь я видел, как она грациозно отшатывается от блестящих стен и застекленных окон. Я усадил ее в кафе и заставил разъяснить мне, что она есть и чем буду я. Очень долго она ничего не говорила. Когда же она наконец поняла, что я не предам ее, когда она увидела во мне дрожь, возбуждение, увидела, что он будет иметь смысл, этот союз,  она рассказала мне достаточно — то, что мне нужно было знать.
Я сделался перебежчиком без сожалений. Вы все надоели мне. В ту ночь я снял занавеску с зеркала в моем жилище, прижался к его пустой поверхности и прошептал в стекло: Что тебе надо, чтобы я сделал? 
Я давно шпион. Днем живу у ваших туалетных столиков, ночами сплю, прильнув ухом к стеклу, и слушаю истории. Они должны были знать — я не могу поверить, что им это не было известно, — что я не такой, как другие вампиры. Но они вознаграждали меня, когда пробирались сюда, тем, что предоставляли мне право жить в качестве их неполноценного разведчика. Я видел, как они, имаго, убивали каждого человека, который попадался им на глаза, и оставляли меня в покое. Я жил среди них. Они спасли  меня. От человека, которого они не трогали и которого тронул я. Проявил себя. А теперь я отвернулся, убежал и скрылся от них.
После долгих лет бесчувствия я обнаружил, что испытываю стыд. И я клянусь, что не знаю, за кого, не знаю, какое из моих предательств ввергает меня в стыд. Я дурной человек или дурной имаго? Что же причиняет мне боль?
…Я нахожу покой в этом почти пустом городе. Знаю, что иллюзия, маленькая игра (когда я был монстром) окончена, я нахожу комфорт в полном одиночестве.
Сейчас во мне нет ничего исключительного. С другой стороны, теперь никто не имеет отражения. Но если я опять стану таким же, как они, они начнут травить меня. Я не считаю, что меня это пугает; скорее я равнодушен. Я склонен остаться здесь, в этом городе, где я могу быть один.

Интересно, кто же он, этот человек, которого мои сородичи, имаго, не стали трогать? Я не знаю, почему они так поступили и что он предпримет.

Мне нравится в этом почти пустом Лондоне. Здесь прохладный воздух. Здесь есть пища — консервы и бутылки в заброшенных магазинах с надписями на этикетках в зеркальном отображении.
У меня вошло в привычку взбираться на башни и смотреть — в ущербном восковом свете — на перевернутый горизонт, следить за рекой, текущей в обратном направлении, разглядывать небоскребы, оказавшиеся в другой части города. Это успокаивает. Город не освещен и открыт всем ветрам, как природное образование. В непогоду стекла витрин искривляются. Сверху я могу видеть других горожан, бежавших от хаоса, что царит по ту сторону. Некоторых из них я узнаю, ведь раз или два на дню я вижу их на противоположной стороне улицы и знаю, что они узнают меня.
Мы не улыбаемся, не встречаемся взглядами, но мы знаем друг друга. Мы здесь в безопасности: мы не боимся друг друга.
…Иногда я разглядываю лужи (мне хватает осторожности, чтобы не ходить по ним), стараясь высмотреть что-нибудь сквозь мрак. Мне интересно, что происходит в Лондоне Первом.
Один из беженцев в моем тихом городе занимается тем же самым. Я видел его, он стоял над водой, упершись руками в колени, или садился на корточки, и смотрел. Человек с неухоженной бородой, одетый в нечто, когда-то бывшее дорогим пальто. Я наблюдал за ним, но мы еще не разговаривали. Мы стоим на разных сторонах улицы, неотрывно всматриваемся в воду, каждый в свою лужу, и возникает чувство, что мы находимся в одной комнате и вот-вот встретимся.
Солнце опускается над моим тихим Лондоном.

11

Это капитуляция,  думал Шолл. Так это и надо называть. 

Рефракция — это изменение направления волны, например, световой, когда она входит в инородное вещество. Мы ничего не могли сделать,  думал Шолл. У нас ничего не было. Нам было необходимо изменить направление. 
Рыба Зеркала слушала его.
Мы капитулируем,  повторил Шолл. В этом изначально состояло его намерение.

Это оно? Это и есть план? 
Шолл не знал, кому принадлежал голос, кому он предоставлял слово. Вопрос ребром.
Что вы заставите меня сделать?  — думал он.
Он не стал говорить себе, что не сказал солдатам ничего относительно своего плана, не пообещал им ничего. Он ничего им не сказал, но знал, что солгал.

Рыба Зеркала повернулась и приблизилась, расширилась; она не была освещена, пока он шел. Она составила его аудиторию и выслушала его ходатайство.
Я не позволю, чтобы нас уничтожили,  думал он. Мы с этим справимся. Они  слушаются меня.  Он не знал, верно ли это. Он знал только, что они не убьют его, а потому он может выдвинуть свое предложение, свое требование.
Больше никто, думал он, не сможет подойти достаточно близко и достаточно надолго. Это их единственный шанс. Больше никого никто не мог подслушать.
Он не унижался, не умолял, не неистовствовал. Обмана здесь не было. Он, самозваный правитель Лондона, представитель человечества, пришел, чтобы принять тот факт, что его сторона проиграла войну, чтобы просить о мире от имени покоренного народа.
Вам больше не нужно убивать нас,  думал он. Вы победили. 

Эту мысль ему внушили доносившиеся из радиопередатчика всхлипывания ливерпульского офицера. Полночь миновала. Шолл, потрясенный, стоял в коридоре возле радиорубки, прислушиваясь к тому, как радист кричит и рыщет по эфиру, стараясь поймать звук. До Шолла доносился только неумолкающий безмолвный шум.
А что, думал он, если все ждут связи, чтобы услышать адресованные им распоряжения, а слова не пробиваются к ним. Возможно, правительство все еще пребывает где-то в изгнании, в подземном бункере, и принимает решения, абсолютно лишенные смысла. А может быть, все члены правительства уже мертвы. Это не имеет значения.  Они не могли обратиться к своим солдатам. Некому было принимать решения. Солдатам платят за то, чтобы они сражались — именно это разрозненные части и старались делать, действовали посредством разбойничьих рейдов, и их убивали, когда они беспокоили имаго. Но солдаты не только сражались: иногда они сдавались.
Шолл пришел к убеждению, что сейчас их дело — капитулировать. Что, если имаго занимаются не бессмысленными убийствами, а ведут войну, ведь никто не объявлял ее оконченной? Делают то же, что и солдаты. Выжидают. Ждут решения, которое никто не может принять, приказа, который не может быть отдан.
Что, если не осталось никого, кто отдал бы приказ?  Будет ли война продолжаться, пока ее не остановит энтропия или пока не погибнет последний человек?
До того спуска на станцию «Хэмпстед» Шолл не был уверен, что имаго не тронут его, но уже на протяжении нескольких недель он знал, что прожил гораздо дольше, чем ему полагалось. Все меньше и меньше усилий он предпринимал, чтобы прятаться, и зеркальные существа, имаго и пожиратели падали, обходили его стороной, стушевывались перед ним, без почтения или страха, но как если бы замечали что-то.
Что это?  — думал Шолл. Пораженный данным обстоятельством, он решил, что избран для чего-то. Для этого. Он взял на себя право говорить от лица своих людей. Капитулировать. Иуда-мессия.

Он не предъявлял требований, но предложил условия, которые казались разумными, условия унизительной, но достойной капитуляции. Конца противостоянию. Если Рыба Зеркала того потребует, он, в порядке своего рода послушания, совершит молитву.  Все, что окажется необходимым. А взамен — люди будут жить.
Возможно, мы станем бродягами,  думал он. Или земледельцами, или рабами, будем перепахивать руины Лондона. Маленькая колония империи имаго. В общем, задворки, где тем, кто не приносит беспокойства, предоставляется свобода. Тогда мы сможем составить планы…  Но Шолл остановил себя. Не для того он здесь. Это не стратегия двойного блефа, такое невозможно. Это капитуляция.
Или я Петен ? Коллаборационист? Будут дети употреблять мое имя как ругательство? Но дети будут. 
Мы будем жить. Мы распространим утраченное нами слово, и мы будем жить, пусть в гетто, если придется, но мы будем жить. Начнем новую историю. Чем мы будем? Но мы будем. 
Кто-то должен решать. Или это, или умирать, как мы умираем сейчас. 
Он думал о неизвестном имаго, который помог ему и чьих мотивов он так и не понял. Снова он со стыдом подумал об оставшихся у дверей солдатах, которые пришли с ним вопреки его распоряжениям, как он подозревал, и были убиты имаго, составляющими охрану Рыбы Зеркала. Охрану, которая пропустила его самого, ожидая, что он сделает то, что им было нужно, — что бы это ни было.
Может быть, я все понял неправильно. Может быть, они вообще не поэтому оставили меня в покое. А если избранный не понял, для чего же он избран? 
Теперь уже слишком поздно. Его предложение — его стремление к миру, его капитуляция  — уже сделано. Шолл почтительно наклонил голову и отступил. У людей не было ничего, что можно было бы предложить на торг, не было вовсе никакой силы. В качестве проявления силы Шолл мог представить только своих солдат, разбитых солдат, а не разбойников или бродяг. Это все, что у него есть. Если Рыба Зеркала захочет, она может игнорировать Шолла и истреблять последних лондонцев, всех, до последнего ребенка. У Шолла оставалась только его капитуляция. Экстравагантное, беззастенчивое требование о собственной капитуляции. Во всем его унижении присутствовала эта вот дутая дерзость. Это все, что у него было. Он просил. Он исступленно молил о милости, полководец — полководца.
Рыба Зеркала сияла. Шолл отступил, подняв раскрытые ладони. Он ждал, пока завоеватель обдумает свое решение.

Вот история капитуляции.

…В отличие от нынешнего времени, мир зеркал и мир людей не были разобщены. Кроме того, они сильно отличались, не совпадали ни их обитатели, ни их цвета, ни их формы. Оба царства, зеркальное и человеческое, жили мирно, сквозь зеркала можно было входить и выходить. Однажды ночью зеркальный народ заполнил землю. Силы его были велики, однако после кровавых сражений победу одержали волшебные чары Желтого Императора. Он прогнал захватчиков, заточил их в зеркала и наказал им повторять, как бы в некоем сне, все действия людей. Он лишил их силы и собственного облика и низвел до простого рабского отражения, но придет время, и они пробудятся от колдовского заклятия.
Первой проснется Рыба /меняющееся и светящееся существо… поблескивающее в глубине зеркал/. В глубине зеркала мы заметим тонкую полоску, и цвет этой полоски не будет похож ни на какой иной цвет. Затем, одна за другой, пробудятся все остальные формы. Постепенно они станут отличными от нас, перестанут нам подражать. Они разобьют стеклянные и металлические преграды, и на сей раз их не удастся победить. Бок о бок с зеркальными тварями будут сражаться водяные… Перед нашествием мы услышим из глубины зеркал бряцанье оружия.
Хорхе Луис Борхес, Зеркальные существа, «Книга вымышленных существ»

…Пациент проснулся около полуночи и, как только вошел в тускло освещенную ванную, увидел в зеркале отражение своего лица. Лицо казалось искаженным и как будто быстро менялось, что напутало пациента так, что он выпрыгнул из окна ванной комнаты.
Луис X. Шварц, доктор медицины, и Стэнтон П. Фьельд, доктор философии, «Иллюзии, внушенные самоотраженным образом»